Кукла

В служебном отсеке не было стандартных панелей, и стеллажи освещала только узкая продольная полоса на потолке. Воздух здесь был спертым. Фенхель долго стоял в проеме между угловыми секциями, положив локти на полки по обеим сторонам, и кусал губы. Он явился раньше уговоренного срока, время тянулось издевательски медленно; в то, что док придет, и без того верилось слабо — на приглашение тот, по обыкновению, не отреагировал даже взглядом — в какой-то момент ожидание стало казаться безнадежным, и поэтому, когда Минце вошел, как всегда, бесшумно, и остановился в центре длинного коридора, коктейль из эйфории облегчения, благодарности и уязвленного самолюбия заставил сердце Фенхеля дернуться и аритмично забиться. Блеклая светополоса не выдавала его местоположения сразу, и прежде чем выступить вперед, Фенхель жадно окинул Минце взглядом. Он хорошо понимал, что именно ограждало утонченно красивого дока от грубых домогательств и прямого насилия и почему дальше грязных обсуждений и дешевой бравады в казармах и штаб-компании дело не шло: никакой статус, ничье покровительство не обезопасило бы Минце лучше, чем делала это его безжизненная, выхолощенная идеальность. Он был похож на вершину архитектурного гения — Кристальную Башню в Нонпареле, посмотреть на которую съезжались со всех концов Большой Сферы, — ослепительную, поражающую воображение... и пустующую. Совершенное и ненужное создание человеческой мысли: ни ошибки, ни шероховатости, ни искры, ни зацепки глазу. И тем не менее что-то непреодолимое тянуло Фенхеля к этой выморочной, асексуальной статике. — Насколько ты человек? — спросил он. — Это и есть ваш вопрос? — Забыл добавить «герр лейтенант», — сказал Фенхель. Его слегка вело, голова кружилась то ли от слабости, то ли от нехватки кислорода. — Это и есть твой вопрос? — безропотно переиначил док. Фенхелю показалось, что Минце точно знает, что ответить, как будто его уже много раз спрашивали, как будто он уже искал универсальный ответ и нашел — но этот ответ ему не понравился. Фенхелю хотелось надеяться, что он угадывает правильно, что это понимание не ложно и он не вкладывает смыслы туда, где их нет, сам, потому что прямых оснований для уверенности не было: ни одна черта на лице Минце не дрогнула, ничто в его глазах не изменилось. Фенхель ловил себя на том, что и его собственная мимика тоже застывает в подобиях разговоров с доком. — Нет… да, — передумал он. — Не совсем. Минце ждал, уставившись на него черными, расширенными в тусклом свете зрачками. — Слова «хочу кое-что у тебя спросить» не стоило понимать буквально, — сказал Фенхель. — Но да, я хотел спросить... Фенхель остановился, задумавшись. Он плохо соображал. Это было бессмысленно — и, наверно, неприятно. Может быть, больно? Вспыхнула жестокая мысль, что ему самому было бы легче, если бы его интерес Минце задевал. Но признаков того, что док уязвлен или обижен, не было заметно. От близости Минце, от его ровного спокойствия заново вживленное и заново сломанное сердце Фенхеля заходилось в груди, испарина выступила на лбу и верхней губе. Что? — хватался он за хаотично вспыхивающие в голове вопросы — что ему от Минце нужно? Перед ним был конструкт, искусственное биосоздание — существо, которое не рождалось младенцем, у которого никогда не было родителей — даже на уровне сперматозоида и яйцеклетки, не было детства, не было этапов взросления и становления, не было родного дома, реальных воспоминаний, развилок выбора, ошибок по неопытности, бессмысленных поступков, розовых очков, упущенных возможностей и разбитых надежд, не было друзей, врагов, побегов, возвращений, преступлений и расплат... Так чего Фенхель добивался? Чего от него ждал? — Что? — эхом повторил док. От него не пахло — даже вблизи. Чистое дыхание, чистая одежда, чистые волосы — ничего органического, ничего фармацевтического, ничего парфюмерного. Он был стерилен. — Ты умеешь скучать? — спросил Фенхель. — Скучать? Можно было поставить себе в заслугу промелькнувшую в глазах Минце растерянность, на долю секунды обращенный внутрь взгляд. — Да. Тосковать по чему-нибудь. Или кому-то. — Не знаю. Мне никогда не приходилось. — А испытывать тягу? — мелькнувшая растерянность пропала, тишина и каменное равнодушие в ответ отозвалось болезненным уколом в груди. — Привязанность?.. Не приходилось? Фенхель всегда предпочитал контакты по обоюдному согласию, но и ему случалось ломать сопротивление — мерзковатый опыт, о котором он старался не вспоминать. Стоя на расстоянии шага от Минце, он не чувствовал никакого отклика на свои смешанные, но определенные чувства, ничего: ни ответного желания, ни отвращения, ни страха. Не было ни призыва, ни стремления сохранить дистанцию. — Когда ты предложил мне встретиться здесь, чтобы «кое о чем спросить», я решил, что это предложение заняться сексом, — без выражения сказал Минце. Фенхель криво улыбнулся от такой формулировки, хотя не удивился бы, скажи док «вступить в половой акт» или еще что похуже. — Это оно и было, — подтвердил он. Он откинул со лба назад липкую, влажную прядь. — То, о чем ты спрашиваешь, как-то изменит твои намерения? Фенхель задумался и тяжело, с одышкой рассмеялся. — Никак. Было маловероятно, чтобы Андреус — или как там его настоящее имя — не пользовался собственным изобретением по прямому назначению, раз уж оно вышло сконструированным так ладно. Воздуха на вдох не хватило, свет сузился в точку, колени дрогнули, капля холодного пота сорвалась и потекла вдоль позвоночника от лопаток к пояснице. Фенхель удержал равновесие, схватившись за локоть Минце. Док быстро шагнул вперед и помог ему устоять, прижав к себе за пояс. — В служебных отсеках вредно долго находиться даже абсолютно здоровым. Фенхель отдышался, но не спешил отстраняться. От соприкосновения с телом Минце ему становилось заметно легче. Сердечный блок вернулся к привычному, лишь немного ускоренному ритму и больше не сбоил. Фенхель уперся лбом в стерильное плечо дока, провел, промокая пот, и только потом отнял голову. Минце уступал ему в росте и комплекции, но не пошатнулся под тяжестью веса: руки у него были крепкими, и опорой он оказался надежной. Отодвигаясь, Фенхель скользнул взглядом по его лицу — док продолжал прозрачно и пусто смотреть перед собой. Закрывает ли он глаза при поцелуе, подумалось Фенхелю. — Не сегодня, — словно угадав его мысли, твердо сказал Минце. — И не здесь. Когда и где? — собирался спросить Фенхель, но вместо этого спросил: — Ты пришел, потому что согласен? Или потому что хочешь? Или потому что тебе без разницы? — Тебе нельзя здесь оставаться. — Мне уже лучше. Подожди, — унизительно попросил Фенхель, вместо того чтобы оставить его в покое. Вне привычной среды, без своих приборов и спасительных медицинских манипуляций Минце не выглядел таким холодно-уверенным и отрешенным, его сдержанная немногословность и уход от вопросов выдавали дезориентированность и даже беспомощность. — У тебя нет ответа на мой вопрос, — констатировал Фенхель с оттенком необъяснимой горечи. — Ты просто хотел попробовать с кем-то еще, кроме стареющего интенданта. С кем-то, кто не причинит тебе вреда и кого можно всерьез не опасаться. Это все? А что еще ты хотел от болванки человека? Накатившая досада была несправедлива, бессмысленна и глупа, но от этого не становилась меньше. — Мне надо идти, — сказал Минце, не глядя на него. — Иди, — разрешил Фенхель. Он отпустил его локоть, отступил на шаг, но не удержался от укола: — А то интендант Андреус... — Интендант Андреус не считает меня полноценным человеком, — неожиданно перебил Минце. Наполненный ядом Фенхель едва не уточнил: не считает — и потому использует по собственному усмотрению, или не считает — и потому не трогает, полагая это ниже своего достоинства? — Возможно, — Минце сделал паузу и снизил тембр, — он меня ненавидит. — За что? — Я результат эксперимента, успешного и провального одновременно. Дело всей его жизни. Продукт, решивший поставленные задачи, но не достигший цели — единственно значимой для него лично. Черты дока едва заметно передернуло, тень прошла по лицу, прежде чем оно снова разгладилось. — Извини, — выдохнул Фенхель. — Я не хотел тебя обидеть. Это была ложь — хотел. Минце поднял на него взгляд. Он тоже знал. — Я человек настолько, насколько меня им считают, — сказал он. — Я много об этом думал, но у меня нет другого ответа. Я пришел сюда, потому что ты меня позвал. Потому что ты хотел меня видеть. Это все. Прости, хотел повторить Фенхель, прости меня, но вместо этого произнес: — Когда и где? Если уж не сейчас и не здесь? Грубо, растопыренной пятерней он собрал в кулак ткань врачебной униформы на груди у дока и притянул его к себе. Минце прикрыл глаза, но Фенхель не знал, объяснялось ли это его желанием, способностью забываться или испугом. Поцелуй был безвкусным и по-медицински пресным — было бы странно, если бы в страсти Минце оказался чем-то иным, — но от этого Фенхель, вопреки логике, только еще больше терял голову.