Кукла

Было темно и тихо, Фенхель не видел ничего, кроме очерченного световым контуром изгиба — от локтя к тонущему в черноте затылку. Чужие ребра под ладонью ходили всё спокойнее и реже, загнанное дыхание рядом выровнялось и стало почти неслышным. В духоте и сладкой обессиленности он плыл, как в облаке, растворяясь, ощущая себя бестелесным, распыленным на атомы. Ничто не мешало, не омрачало момента — ни страха, ни стыда, ни рефлексий, ни тревоги, только разлитое в воздухе ленивое, сонное блаженство. — Андреус любил его, — отрезвляюще, без хрипотцы и недавней одышки вдруг произнес Минце. — И поэтому не мог оставаться рациональным и объективным. Когда не нашлось способа спасти его жизнь, он решил спасти свою — от его смерти. Думаю, это был основной мотив работы над биоконструктами. — Минце обернулся, рассеянный свет выхватил из темноты его профиль. — Они начинали эксперимент вместе. Фабрега дал согласие на гипотетическое создание копии себя. До завершения проекта он не дожил. Реакция Андреуса на полученный результат — физическое и психологическое отторжение — свидетельствует о том, что полного воспроизведения личности добиться не удалось. Фенхель не хотел говорить об этом — по крайней мере, сейчас. Сейчас хотелось говорить совсем о другом. Будь он проще и глупее, спросил бы в лоб, как спрашивают у шлюх, заранее зная (и плевать) заученный (и плевать) ответ: да, было охуенно, и ты, конечно, лучший, и никогда раньше, и ни с кем ничего похожего, — потому что такой примитив и мечтал услышать. Ведь он старался — действительно как ни с кем и никогда старался — и неужели не заслужил? С другой стороны, Минце впервые заговорил с ним сам — без профессиональной необходимости, без уламываний и заданных обстоятельствами тем. Вдруг это и было признание, тот самый грубый комплимент стараниям? Такая трактовка льстила. — Нехорошо, — сказал Фенхель, — называть себя "полученным результатом". Нельзя. — Почему? От прозвучавшего вопроса он на мгновение потерялся. Каждый отклик Минце по-прежнему вызывал смятение и недоверие — в реальность общения с ним не верилось больше, чем в физический контакт. Фенхель придвинулся и поцеловал Минце в спину. Кожа на ней была гладкой и чуть-чуть липкой, но не влажной. Фенхель нащупал ртом округлость позвонка, мягко обхватил губами, засосал — без языка, сухо, — потом перешел к следующему. Минце не шевельнулся — не вздрогнул, не отстранился, не пресек ласку, но и не расслабился, отдаваясь ей. И все же Фенхель чувствовал: нравится. Поцеловал рядом с хребтом, мазнул по выступающему краю лопатки. — Потому что ты человек. Он пропустил руку под локтем Минце, обнял и крепче прижался. — У тебя есть имя? — спросил в затылок. Волосы щекотно скользнули по лицу: Минце качнул или повел головой в неопределенном жесте. — Много. Мы часто переезжали, полностью меняя данные и легенды. К имени привыкаешь быстрее, чем к месту или людям. Это только набор звуков. Необходимая в социуме условность. Ни одно из них не имеет для меня особого значения, я не идентифицирую себя с ними. — Жаль, — сказал Фенхель. — У каждого человека должно быть имя... У меня есть. Втайне он, конечно, хотел бы, чтобы Минце спросил, но знал, что тот не станет. И ладно. Одно то, что док не ушел сразу, а остался — и теперь вот так запросто, без принуждения и недовольства лежал в объятиях, стало нежданным, да и незаслуженным, пожалуй, подарком. Этот жест — то ли милосердия, то ли медицинской заботы — делал произошедшее между ними чем-то большим, чем все, что случалось в жизни Фенхеля до сих пор. — Я никогда не был ребенком, как любой биоконструкт, — сказал Минце. — Но иногда мне снится мое детство. Очень ярко и осязаемо. Проснувшись, я точно различаю, что из увиденного действительно было, а что достроено подсознанием. И материал для «достройки» — тоже не обработка опыта моего физического бытия. Фенхель неожиданно подумал об Андреусе — каково ему? Мертвенно-желтый, иссушенный и изъязвленный своей незатухающей страстью — что если он и правда видел перед собой лишь предмет своей любви? Что если все безжизненное, выморочное в Минце вовсе не следствие искусственного создания, отсутствия социальных навыков и привычной человеческой среды? Что если его прототип и сам был таким — космического холода и астрономического притяжения телом, на цепи вечной орбиты которого Андреус сходил с ума так же, как Фенхель теперь: прижимал к себе, целовал в лопатки, ловил каждое слово. — Я не застал Фабрегу живым, со мной никто о нем не говорил, а читал я только официальные сводки, но мне известно то, что неизвестно о нем никому, я готов детально описать то, что не зафиксировано — и не могло быть зафиксировано — нигде. Иногда я продолжаю начатый разговор, если тема все еще меня занимает, с того момента, на котором он прервался, но Андреус не включается сразу. Он многое стал забывать. — Голос Минце сковал лед, он звучал неузнаваемо и жестко. — А я помню — слишком много лишнего и того, о чем сам он предпочел бы забыть... Между нами ничего не было. Между нами нынешними, — пояснил док. — Он не прикасается ко мне без надобности, избегает малейших физических контактов, он отшатнется, если я окажусь на полшага ближе допустимого, но что делать мне с багажом наших интимных отношений в своей голове: с архивом из мест, поз, ощущений, картинок, запахов, вкусов? Я видел его таким, каким он себя даже не представляет. Фенхель щелкнул пальцами — лампа над кроватью тускло вспыхнула — и приподнялся над Минце на локте. Тот моргнул от света, Фенхель потянул его за плечо, укладывая на спину, перекинул ногу через него к другому краю постели и замер, вгляделся в его лицо: проступившая сквозь его черты заостренная, злая чужеродность медленно таяла. — Андреуса это пугает? — Отвращает, — поправил Минце. — Но разве он не этого хотел? Фенхель провел горячей ладонью по его лицу, стирая остатки чуждости, успокаивая. Док не возражал. Руки его безвольно лежали по бокам от тела. — Вопрос терминологии, конечно, — своим привычным, ровным тоном продолжил он. — Но в строгом смысле я, разумеется, не человек. Существующая в моей физической оболочке личность не уникальна. — Я тоже какая-то часть эксперимента? — перебил его Фенхель. — Расскажи. Я не обижусь. Просто интересно. Есть какое-то объяснение выбора меня в качестве объекта? Он обхватил правое запястье дока, поднял и завел кисть к изголовью. Потом проделал то же самое с левой рукой. Беспрекословность, кукольная податливость Минце в сочетании с вселенской, бескрайней пустотой его глаз не давала Фенхелю дышать. — Ты не часть эксперимента, — качнул головой док. Он не врал. Не умел врать. Сердце Фенхеля забилось сильнее. — Тогда почему я? Почему не кто-то другой? — Я искал объяснение, но не нашел. Ты ничем не лучше других. — Док помолчал и добавил нехотя, словно через силу: — Объективно. Стиснув коленями его бока и прижимая запястья к кровати, Фенхель нагнулся и оказался с ним лицом к лицу. Минце приоткрыл рот, тонкая кайма радужки обрамляла расширенные зрачки. — Зачем ты тогда, в первый раз, снял перчатки? Что-то по-прежнему нераспознаваемое до конца, неуловимое, отдаленно похожее на растерянность или беззащитность, исказило взгляд и черты Минце. — Захотелось, — сказал он.