Кукла

Это был линкор. Третьего или четвертого поколения, не позже — еще эпохи Подъема. Огромный и мощный, с разнокалиберными орудийными комплексами, посадочными площадками, башнями-цитаделями по правому и левому борту и прочими излишествами вроде эстакад-транспортеров и стартовых катапульт. Небесная крепость. Похожие Фенхель видел только в архивных документалках — в них линкоры степенно и жутко выплывали под суровые марши, закрывая небо над материковыми базами. Свидетельство величия тогдашней индустрии и эйфории постдоговорных десятилетий, они должны были одним своим видом вызывать священный ужас, уверенность в завтрашнем дне и восторг от размаха. И внушали, что уж там, даже короткие документалки производили неизгладимое впечатление. Но архивные съемки не передавали всей инфернальности монстра вживую. В реальности он выглядел в разы более внушительным, колоссальным и жутким. Появление любого патрульного корабля на горизонте — главное событие базы, но появление на горизонте корабля такого класса стало бы событием для всех даже на материке. Сигнал только был запеленгован, а летно-стыковочный корпус уже стоял на ушах, распространяя самые невероятные слухи о грядущем прибытии и будоража офицерский состав и казармы. К моменту появления линкора в пределах видимости градус ажиотажа достиг максимума, больное, лихорадочное воодушевление охватило всех, как вирус. Штаб-компания гудела и ни о чем другом говорить не могла. Стыковочная команда была сформирована в кратчайшие сроки, от желающих причаститься к процессу не было отбоя. Выбрали лучших. Подняли чертежи, запросили дополнительные данные и инструкции, отсмотрели все возможные записи, десятки раз прогнали швартовку на тренажерах. В атмосферу линкор решили не заводить, хотя возможность приземления на планетах со слабой гравитацией у кораблей этой серии была: жесткий каркас и выдвижные посадочные опоры позволяли, но начальник базы решил не рисковать — логично предположив, что функция рассчитана все же на экстренные случаи, а нынешний к ним не относится. На время швартовки от обязанностей освободили всех дежурных, сдвинули графики сдачи и заступления на посты, изменили работу пищеблоков, ненадолго выпустили даже обитателей гауптвахт. На плацу у центральной взлетной было не протолкнуться: линкором любоваться можно было с любой точки базы, но вывод из доков на орбиту причального терминала и процесс стыковки лучше и удобнее всего было наблюдать здесь. С такой махиной без внутреннего управления запуск продублировали страховочным блоком, количество и мощность силовых тросов увеличили. На забитой людьми площади было удивительно тихо. Переговаривались негромко и коротко, а по большей части молчали — придавленные то ли мрачным величием корабля, то ли напряженным ожиданием сложной стыковки, то ли мыслями о миссии, которой никто из зевак не избежит. Пришедший из прошлого линкор как никакое другое судно до него воплощал ее фатальную неотвратимость. Зрелище было мрачное, масштабное, пугающее — и, безусловно, красивое. Сейчас, на максимальном снижении становились заметны детали — вплоть до листов обшивки. Некогда серебристо-стальная, светлая, она потускнела и поблекла, кое-где виднелись вмятины от метеоритных обломков и рубцы-разрывы по швам. Наползающие соты пусковых шахт смотрели в толпу пустыми глазницами, люки технических шлюзов выглядели наглухо вросшими в проемы, а стыковочные узлы не подавали признаков активности. Машина не откликалась на зов, не шла на контакт. И все же она не выглядела мертвой. Одичавшей, бездушной, спящей — но не мертвой. Сколько времени линкор шел до ближайшей базы после того как включилась система возврата, по сигналам и полученным данным судить было сложно. Первый причал взмыл вверх, и площадь разом свистнула — приметы на базе возводили в ранг обрядов: суеверие это или не суеверие, каждый был волен считать по-своему, но пренебрегать их соблюдением не позволялось никому. Фенхель оглядел завороженные, изменившиеся лица. Он не сразу увидел стоящего чуть поодаль, по правую руку от него Перца. Черты его просветлели, в глазах горел жадный блеск влюбленности. Боковым зрением он заметил интерес Фенхеля и, не поворачиваясь, собственнически, довольно улыбнулся. — Моя девочка. Согласно табелю о рангах патрульных кораблей, помимо литерно-цифрового обозначения, у прибывшего линкора было имя — «Анна-Кинеберга», в честь легендарной Аки, отбившей нападение на Целинные Земли и поднявшей в контратаку Северное крыло группировки Лиги. Это был странный выбор — менее подходящий под образ корабль сложно было найти. Монструозно тяжеловесный и маломаневренный, он мог бы называться «Генеральный Штаб Объединенных войск» — полным списком. — Такой «девочке» нужна большая команда, — сказал Фенхель. Перец отмахнулся от его слов, возможно, даже не услышал. Он не сводил глаз со звездолета. Причал достиг первой линии купола. Голубоватая вспышка на глазах разошлась небольшим ровным кругом и сомкнулась, когда игла зонда вошла в его центр. Площадь выдохнула. Прокол второй линии «колпака» с берега выглядел обычно как слабое точечное свечение, а проход третьей отмечали только приборы, но мысль о том, что прямо сейчас над его головой открыт «выход», заставила Фенхеля замереть. Непреодолимая, острая тяга рвануть вверх, метнуться вслед за зондом на мгновение охватила его — и так же резко отпустила, оставив по себе горечь невозможности. Сам процесс стыковки больше угадывался, дорисовывался в голове по знакомым любому военному кадрам, чем воочию наблюдался, но пришедшие на плац пялились в небо, задрав головы, и не думали расходиться. Если все пройдет в штатном режиме, за первым причальным терминалом должен будет отправиться второй, а затем и третий. Фенхель еще раз пробежался взглядом по головам. Что-то знакомое зацепило, царапнуло сознание. Впереди, у взлетной полосы, за выносными сиденьями высшего состава возвышалась тощая долговязая фигура с седой макушкой. Ссутуленные плечи, желтая кожа и характерный профиль не позволяли ошибиться. Фенхель поискал глазами, но дока рядом с ним не обнаружил. Похоже, Минце не было на плацу. Сам не зная зачем, Фенхель двинулся к интенданту, пробираясь сквозь плотно стоящую массу людей, и через недолгое время был уже рядом. Он знал, Андреус видел и его самого, и его усилия, но никак этого не показывал. — Вам нравится линкор, герр интендант? — обнаглев, обратился к нему не по форме Фенхель. — Красивый склеп, — без возмущения и злости в голосе ответил Андреус. — Я помню, как его запускали. Он тоже смотрел на корабль, не отрываясь, но совсем иначе, чем Перец или остальные офицеры, — без удивления, очень буднично, с каким-то обреченным смирением и даже тоской. Ни восторга, ни пиетета, ни ностальгического умиления. Впрочем, ненависти и гнева, которые изливались на Фенхеля во время предыдущего разговора, тоже ни капли не ощущалось. — Те, кто отправлялся на нем, знали, что не вернутся? — Предполагали, — сказал Андреус. — Первые патрули состояли только из добровольцев. Фенхель молча качнул головой: ясно. Он испытывал неловкость. Говорить им было больше не о чем. Что за глупость толкнула его сунуться к интенданту? Он уже собирался отойти, не прощаясь, когда Андреус вдруг продолжил: — Фаби хотел уйти на таком. Он собирался подавать прошение в комитет по формированию патрульных команд. — Но вы ему не позволили, — не удержался Фенхель. Андреус вздохнул и посмотрел на него. — Вы уже насладились зрелищем? — указал он в сторону корабля. Стыковка только начиналась, и Фенхель ни за что не покинул бы смотровую площадку, не подойди он так невовремя к Андреусу, однако вопрос был задан так, что ответить «нет» отчего-то не представлялось возможным, и Фенхель против воли утвердительно кивнул. — Тогда идем ко мне, — предложил Андреус в приказном тоне. Он сказал «ко мне», а не «к нам». Ни о чем не говорящая мелочь, но Фенхель ее отметил со странным удовлетворением. Андреус двигался немного впереди легко и быстро, без видимой поспешности отмеривая шагами дорогу. Фенхель невольно ускорился, чтоб от него не отстать. Он ожидал, что идти придется недолго, по рангу дом интенданта должен был располагаться в центральном жилом блоке, где размещалось все командование, но, к удивлению, они обошли центральные корпуса по круговой линии, не задерживаясь, пересекли квартал технарей, восточный квартал и направились к самому дальнему, за которым располагались только склады. Оставленные и жильцами, и охраной блоки выглядели отчужденной, заброшенной зоной. Фенхель с Андреусом шли по пустым линиям, поворачивали и огибали корпус за корпусом, не встречая ни души, а над их головами, перекрывая полнеба и восход Алой, тяжело нависал мертвый гигант-линкор с веселым девичьим именем. Фенхель подумал: если бы интендант решил разделаться с ним, то лучшего момента и придумать было бы нельзя, — и усмехнулся. Коттедж находился на отшибе и, судя по всему, действительно был предоставлен в распоряжение Андреуса и Минце целиком — две стандартные входные двери здесь были соединены в одну двустворчатую, внутренняя перегородка между половинами частично была разобрана, и сразу за дезактивационной камерой открывался широкий холл, непохожий на стандартные помещения базы: два глубоких кресла в старинном стиле, низкий стол, закрытые полки до потолка, имитация огня в нише и странный длинноворсный ковер на полу. На панорамной панели — пейзаж с белыми песчаниками и неизвестной Фенхелю сдвоенной звездой. Он прошел в дом и остановился в проеме холла, Андреус не приглашал его внутрь — ни словом, ни кивком, ни жестом. Не обращал на него внимания. Казалось, погруженный в свои мысли, он вообще забыл о существовании гостя. Сначала скрылся ненадолго в боковой двери слева, вернулся в другой одежде, по-прежнему не глядя на Фенхеля. Еще более худой и нескладный на вид без форменного комбинезона, Андреус макушкой едва не доставал до потолка своей гостиной и перемещался по дому так же стремительно и легко, как и вне его, — метнулся в угол, потом к столу. Фенхель молча ждал, никак не напоминая о себе. Перед тем, как войти в дом, Андреус бросил беглый, дерганый взгляд на окно правого крыла корпуса. Оно было темным. Спят в разных половинах, тепло разлилось в душе Фенхеля осознание, не докладывают друг другу о своих планах. — Выпьете? — неожиданно предложил интендант, по-прежнему не поворачиваясь в его сторону. В руке у него была бутылка и два стакана. Фенхель сделал несколько шагов и без разрешения опустился в кресло. Андреус сел напротив и разлил до середины стаканов что-то густо-вязкое и пахнущее давно забытым: травами, древесной корой, землей… Фенхель смело глотнул — и гортань обожгло горечью. Он приложился еще. И без долгого перерыва снова. Жгло не слабее, чем первый глоток, даже, пожалуй, сильнее, но при этом становилось заметно легче, словно огонь пожирал изнутри все то, что тянуло и саднило душу. Андреус сидел с уже пустым стаканом — выпил залпом, — уронив руки между коленей и опустив голову. — Вы правы. Я не давал ему уйти, — глухо начал он и добавил: — Фаби, — хотя пояснений не требовалось. Фенхель протянул руку к бутылке и наполнил его стакан до краев. Андреус не возражал — или попросту не заметил. — Я превратил конец его жизни в чудовищную, растянутую агонию. Продлевал полное боли существование, потому что не мог смириться с тем, что его не будет рядом. Концентрированный, клинический, холодный эгоизм. Я до самого конца не верил, что ничего нельзя сделать — совсем ничего, думал только о себе: как я буду один. Обвинял и ненавидел всех: родных Фаби — за доставшийся ему генетический дефект, своих — за то, что лезли и отвлекали, требуя от меня внимания, врачей — за бессилие и неспособность справиться с болезнью, общих друзей — за непонимание и равнодушие, себя — за невозможность спасти, даже его самого… В конечном итоге все от нас отвернулись, потому что я был последовательно невыносим. И только Фаби меня терпел, и ни за что не винил, и потакал мне, и соглашался на все, даже когда для него это превратилось в чистое страдание. Нас бросили, и я был только рад. Мы остались вдвоем. Мне нравилось, что у него нет никого, кроме меня, потому что и мне, кроме него, никто больше не был нужен. И никто не мог мне помешать забрать его себе любым способом, любой ценой. — Андреус провел ладонями по лицу и судорожно вздохнул. — Я должен был за все это расплатиться. Фенхель ни о чем не спрашивал, не подталкивал к продолжению ни словом, ни взглядом, ни кивком — был необъяснимо уверен, что деланным равнодушием вытянет больше, чем показным вниманием, и потому только прикладывался к стакану, больше смачивая рот, чем глотая. Он не очень понимал, в чем расплата, но смолчал, не проявляя навязчивого интереса. — Я хотел обмануть… — Андреус сделал паузу, обдумывая мысль, — не знаю, кого или что: законы бытия, жизнь, смерть, самого себя, всех вокруг. Мнил себя выше прочих — сверхчеловеком, богом, у которого никто не смел отнять то, что ему дорого. Я был обязан вернуть себе свое… И вернул. Он завис, глядя в одну точку, стискивая стакан в узловатых пальцах, и теперь уже Фенхель без спросу плеснул ему настойки. — Вернул, — эхом повторил Андреус. — Вернул себе Фаби… Только Фаби из другой реальности. В которой он встретил меня когда-то — и остался равнодушен. В которой я ничего для него не значил. Просто знакомый. Коллега и не самый приятный, но вынужденный сосед. Мне казалось, я приму все, лишь бы он снова оказался рядом, — и я принимал. Но каждый день видеть в глазах того, кто вся твоя жизнь, безучастный, препарирующий холод оказалось… больно. Он знает обо мне все, понимает меня лучше, чем я сам себя, пунктуально хранит в памяти все мелочи и детали, которые я растерял, и все это для него чудовищное ничто. А самое ужасное на данный момент заключается в том, что с Фаби — прежним, моим, Фаби — мы были вместе всего ничего в сравнении со временем, проведенным с Фаби новым. И теперь я не уверен в том, что тот, первый, вообще существовал где-либо, кроме моего воображения, что он не был плодом моего самообмана и необузданного эго и действительно хоть немного любил меня, а не просто терпел, перемолотый жерновами моей страсти. Я почти не помню, каким он был со мной тогда, я забываю, каково нам было вместе… Если б его чувства составляли значимую часть личности, одна ошибка не могла перечеркнуть их и его реплика не выдала бы полный ноль по шкале любви ко мне. Фенхель переоценил — свою выдержку или свою стойкость к алкоголю. Пойло было крепким, кровь разгоняла опьянение, ноги стали ватными, в голову ударила дурная, шалая легкость и злость. Реплика, нехорошо передернуло его, реплика. — Почему ты не дал ему имени? Андреус очнулся и смерил его своим обычным уничтожающим взглядом. — Кому? — словно идиоту, бросил он. — Фаби? — Он не Фаби, — отзеркалил тон Фенхель. Интендант усмехнулся и требовательно протянул стакан. Фенхель с удивлением обнаружил, что все еще сжимает бутылку в руке и опять пропустил момент, когда Андреус успел заглотить предыдущую нехилую порцию. — Я вам благодарен, герр лейтенант, — неожиданно сообщил он хрипло, стукнув дном о столешницу. — За что? — не дождавшись продолжения, все же спросил Фенхель. — За честность, — пожал плечами Андреус. — За предупреждение. Вы пообещали забрать его у меня — и забираете. Спасибо, что не сразу. По предварительной заявке. Мне нужно было это время, чтобы смириться. Я не пережил бы побега. А сам Фаби мне бы ничего не сообщил. Голос интенданта звучал все глуше и тише, губы его шевелились, а слов уже было не разобрать. У Фенхеля неприятно задрожало за грудиной, комната тронулась и медленной каруселью покатилась перед глазами, и липкое, ледяное ощущение животного страха поползло по коже. Воздуха перестало хватать. Над губой и на лбу выступили капли пота. Он вцепился в подлокотники и едва не блеванул на пол. Резкий хлопок и мерзкий, царапающий хруст полоснули слух — и спазм отступил. Фенхель шумно втянул носом воздух и повернул голову: осколки толстостенного стакана лежали на раскрытой ладони Андреуса, сквозь его пальцы на ковер капала кровь. — У тебя никогда не будет того, что было у меня, — он не отрывал взгляд от порезов, словно пытался загипнотизировать кровотечение. — Он ничего не сможет почувствовать. Тем более, к тебе. Ты… ты ничего собой не представляешь, чтобы он мог выделить тебя из толпы. Обычный солдафон. — Спасибо за выпивку. Ядреная штука, — тяжело поднялся с кресла Фенхель. — Я, пожалуй, пойду. Он потащился к выходу. Спина была мокрой от пота, ноги не слушались, в мышцах ощущалась противная слабость. Одной рукой держась за косяк, другой он неловко пытался натянуть берцы. — Лейтенант! — выскочивший из холла Андреус успел обернуть кисть какой-то белой тряпкой. — Простите. Извинения не выглядели искренними и давались интенданту с усилием. Но лицо его тем не менее было изжелта-бледным и жалким, как у больного: губы болезненно искривились, взгляд утратил привычное высокомерие и казался почти просительным. — Герр лейтенант… Простите меня. Фенхель поморщился — метаморфоза ему не нравилась. — Если я подам рапорт на включение в Патруль, это что-то изменит? Если я уйду вместо вас, вы останетесь? Он — останется? Добровольно поданный рапорт можно отозвать, я узнавал. Он ведь бежит только от меня? — Интендант заглянул ему в глаза. — Зачем уходить вам обоим, если это сделаю я? Меня ничего больше здесь не держит. И я больше не собираюсь никого держать. Фенхель перевел дыхание и одеревеневшими пальцами медленно застегнул комбинезон до горла. — Я подумаю, — сквозь сжатые зубы выдавил он.