Кукла

Фенхель шел по направляющим, не отрывая взгляда от зеленеющего по краям пути контура, проскакивая изгибы, повороты и рукава тоннеля на автомате, без помощи маркировки и звукового гида. До медблока он добрался быстрее, чем ожидал. Привычная прохлада отрезвила, но не успокоила. Плещущаяся внутри ярость улеглась, сменившись тупой и распирающей, как от ударной волны, болью за грудиной. Он был контужен. Если бы новый сердечный имплант накрылся, подумалось мельком, отказал без причины, было бы удачно. Но ритм даже не сбоил, ничего похожего, техника частила, но не загонялась и не откликалась на фантомные кульбиты. Чужое, глухое сердце. Чужая, синтезированная кожа. Чужая, вмонтированная в него кость. Чужое, серийное имя. Что в нем вообще оставалось своего? Не так уж много. Тогда почему он продолжал считать себя прежним собой, а не кем-то другим, новым — модифицированной версией себя, если настоящего его — того, который появился на свет несколько десятков лет назад, — давно не существовало? Слабый запах дезинфектора в приемной, раньше почти приятный — волнующий, обещающий — теперь только бередил подсыхающую рану. «Подойдите к идентификационному экрану. Назовите звание и позывной». Он втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Лейтенант Фенхель. Кто-то другой примет его позывной, когда он отправится в Патруль, и его прежнее — настоящее? — имя появится на Золотой стене, и только цифро-буквенный код отличит его от другого, следующего Фенхеля: род войск, год призыва, номер сектора, подразделение, отряд… А еще раньше заполненная площадь с придыханием и тягостным, нехорошим облегчением проводит линкор «Анна-Кинеберга» — и через полгода-год на базе появится новый Перец. Новый Минце. Фенхель предпочел бы никогда с ними не пересекаться — ненужная, бессмысленная сентиментальность. Откуда она у него? Данные при рождении имена им всем возвращал Патруль только в обмен на смерть. Озвучьте вашу проблему, лейтенант Фенхель. — Мне плохо, — сказал Фенхель. Конкретизируйте жалобу. — Мне больно. Короткий писк фиксировал каждый ответ. Уточните локализацию болевых ощущений. — Фантомные боли. Уточните локализацию фантомных болевых ощущений. Вырезанное сердце, утраченные мозги, ампутированная гордость… — Что мне сделать? — раздражаясь, спросил Фенхель. Он был уверен, что его хорошо слышно. — Снова сунуться в казармы и устроить бойню? Выйти за купол без защиты? Отстрелить себе что-нибудь?.. Минце неслышно показался в проходе. Звук зуммера сменил шаг программы. Экран погас. Зеленая стрелка вспыхнула и указала путь. Лейтенант Фенхель, пройдите в экспресс-лабораторию. — А правда, что самострелов латают без анестезии? — спросил Фенхель. — Нет. — Был ли взгляд Минце и правда внимательно-настороженным, или Фенхель сам проецировал на застывшую идеальную маску свои ожидания и желания. — У меня пациент, лейтенант. И плановый осмотр техников через полчаса. Лейтенант Фенхель, пройдите в экспресс-лабораторию. Он не шевелился. — Действительно болит? — спросил тише Минце и, не дожидаясь ответа, добавил: — Где? — Везде. Фенхель тщетно пытался взвинтить себя, вернуть ту слепящую злость, что охватила его после визита к Андреусу, но не мог. — Когда я должен был узнать? Он шел сюда устроить сцену — некрасивую, пошлую и жалкую. Нарваться на неприятности, разбить что-нибудь, кричать, швыряться оскорблениями в бессмысленной попытке хоть чем-то задеть Минце, сделать ему плохо. — Ты и правда пустая, бессердечная биокукла. Человеческая болванка с так и не проснувшейся душой. В воображаемой сцене это звучало хлестко и грубо, заход был подлым — и плевать, но огонь внутри не занимался, ярость ушла, оставив тупую, ноющую обреченность. Сложно было злиться в тихой прохладе бокса лицом к лицу с Минце, когда кончики его пальцев — голых, теплых, с мягкими, гладкими подушечками и бледными ногтями — касались кожи на груди, и от каждого их движения по телу мелкими искрами рассыпалась дрожь физического счастья, странным образом уживающегося с душевной раной. — Ты себе противоречишь. Ты сам пытался убедить меня, что я такой же человек, как и все. — Дурак был. Минце стоял слишком близко, чтобы его можно было ненавидеть. Фенхель слабел, глядя, как дергаются его ресницы, как поднимаются и опускаются ребра, как шевелятся губы. Он замер ненадолго после ответа, и Фенхель готов был забить на все, вскинуть руку и погладить его по щеке, стирая обиду — воображаемую, придуманную им же, потому что через мгновение Минце уже продолжал по-прежнему ровно: — Рубцовая ткань не должна болеть. Она не имеет полноценных нервных окончаний, а значит, и обычной чувствительности… Фенхель был исполосован и регенерирован, разрезан, перекроен и сшит по новой, и, по логике Минце, давно превратился в бесчувственный кусок мяса, фаршированный биоматериалами. Тогда почему ему было так хорошо сейчас? — Я узнал бы, увидев твое имя на Золотой стене? Ты вообще собирался мне сказать? — Много раз. — И что мешало? Он выдавливал вопросы через силу. Разговор не хотелось продолжать: рубцовой ткани его души и тела больше всего на свете хотелось, чтоб ее продолжали трогать — вот так неспешно, уверенно и нежно. Страшило, что Минце вот-вот отступит и все оборвется, закончится, и тогда тоска оставленности сожмет в тисках ампутированное сердце, сомкнет над головой тяжелые готические своды и перекроет воздух и свет. Но Минце не отступал, к пальцам добавились ладони, два горячих пятна обожгли плечи, поползли по ключицам и медленно спустились к рассеченной грудине, вызывая трепет. И боль, и сладкий стыд уязвимости. Фенхель прикрыл глаза. — Здесь? — спросил Минце. — Везде. Минце помолчал. — Скорее всего патрульные умирают от естественных причин, один за другим, пока последний оставшийся в живых не подаст сигнал и в свой черед не отправится в аннигилятор, — словно зачитывая вслух инструкцию, сказал он. — Тогда система запустит режим возврата корабля на ближайшую базу. Судя по физическим характеристикам, если на борту не сложится внештатной ситуации, последним выжившим в команде окажусь я, а первым выбывшим из нее — вероятнее всего будешь ты. На корабле этой серии нет ни регенерационных камер, ни имплантатов, ни нужного количества биоматериала, ни условий для искусственного продления жизни. Без медицинской поддержки ты проживешь не так долго, как мог бы, оставшись на базе. — Ты открыл мне глаза. Я же не знал, что из-за изношенности и списан с Материка сюда. — Я пытаюсь объяснить, что мне мешало сказать, — переждав его реплику, без выражения продолжил Минце. — Я пришел к выводу, что не хочу видеть твою смерть. Фенхель недоверчиво поднял на него глаза. Док смотрел мимо, вниз — туда, где на груди Фенхеля лежали его руки. Фенхель накрыл их своей — он ожидал, что будет горячо: внутри под ними бился и лизал ребра огонь, но кисти были чуть теплыми, гладкими и касались тела лишь слегка. — Мне нравится думать о тебе. И легче верить, что ты есть где-то, пусть далеко, чем ждать неизбежного, зная, что ничем не смогу помочь. Фенхель взял его за подбородок и приподнял, вглядываясь в черты. Минце не умел врать, ему незачем было, он был иначе и для другого создан, Фенхель понимал, но все равно сверлил взглядом, чтобы убедиться, что сказанное — правда. Минце не сомневался, что он последует за ним, и все же не угадывал силу привязанности Фенхеля: о том, каково ему остаться здесь, он не думал. — Это глупо. Любой из нас рано или поздно уйдет в Патруль. Это наша миссия. Я уйду и умру, только без тебя. — На базе до сих пор есть те, кто прибыл с первой высадкой. Они живут здесь десятилетиями. — И это жизнь? Глаза Минце дернулись в поиске ответа — и не нашли его. — Тебе не нужно в Патруль, — по-детски упрямо сказал он. — Если мне туда не нужно, то тебе-то зачем? Он все еще удерживал Минце рядом, прижимая к груди его ладони и не выпуская из пальцев подбородок. — Мне некуда больше бежать, — пожал тот плечами. — Я не помню времени, чтобы мы не скрывались. Мы переезжали с места на место, меняли имена и легенды. Если бы я был рожден ребенком, без исходной, сложившейся личности, то, наверно, воспринимал бы эту вечную гонку как должное, как норму существования и не тяготился ею. Но у меня уже было прошлое. И жизнь, которую я помнил, была совсем иной. В ней я никогда не любил перемен. И не выносил вранья. И ненавидел ощущение страха. — Ты боялся? — Не я. Он. Не за себя. Процедура банкротства корпорации прошла небезупречно, ему грозили многочисленные судебные иски и разбирательства в комиссии по научной этике, но все это было ничто. Он переживал и не такое без малейших эмоций. Волновало его другое. Ему удалось вовремя уничтожить все записи и разработки, лабораторию с оборудованием, экспериментальные и тестовые образцы. Не знаю, что, по его мнению, с ними вышло не так, — вероятнее всего, не так вышло только со мной, — но саму идею и результаты можно было выгодно продать, хотя бы чтобы покрыть долги. Были и покупатели, и желающие вложиться в массовое производство. Однако он был категорически против любых дальнейших исследований на тему и с упорством фанатика стоял на своем до конца. Никто: ни военные, ни разведка, ни корпорации — не добились бы ничего, а в том, что без его участия никто успех не повторит, сомнений не было. Не останься у него единственного экспериментального образца, он лавировал бы среди конкурирующих интересов и выкрутился без потерь. Но экспериментальный образец, уничтожить который не поднялась рука, у него остался. — Он любит тебя. Считает, что ты и есть Фаби. — Я и есть. И теоретически могу восстановить все то, что он уничтожил. — Ты любил его? — Да, — не раздумывая ответил Минце, и костер в груди Фенхеля накрыло ледяной волной. Минце поднял руку, словно останавливая, нейтрализуя его реакцию: — Это только в памяти. Помню, что любил, но не помню как. Не чувствую ничего похожего и не чувствовал никогда. Звучит… противоречиво, да. — Ты помнишь, как умирал? По лицу Минце пробежала тень, похожая на отголосок муки. — Думаешь, я сам разлюбил его тогда за то, что он с нами сделал? Фенхель крепко стиснул его плечи и слегка встряхнул. — Ты не Фаби, — сказал он. — Личность нельзя продублировать или воссоздать в другом теле. Никакой проекции существовать не может. Он пытается убедить себя в том, чего нет, потому что иначе придется признать себя чудовищем. Он принял безумное и неверное решение, превратившее в ад жизнь того, кого он любил, — а затем и свою тоже, и твою, но до сих пор не готов это признать. Ты не Фаби, — повторил он с напором, не находя в глазах Минце веры, — ты отдельный, уникальный, другой человек. — Какой? Вопрос прозвучал тихо, почти скептично. Фенхель отстранился. Андреусу док верил, а ему — нет. Потому что кто Андреус — ученый-гений, пусть и неудачливый, глава корпорации, пусть и разорившейся, — и кто Фенхель — отработанный и списанный военный шлак, не поднявшийся выше лейтенанта. Но лейтенантом он все же был, а значит, отступать и сдаваться не собирался. — Немного наивный, но умный, — начал он. — Внешне холодный, но сострадательный. Серьезный, но не скучный. Чуткий. Собранный. Замкнутый. Забавный. Наблюдательный. Не особенно разбирающийся в людях. Горячий. Податливый. Красивый… Минце не останавливал его ни словом, ни жестом — застыв жадно или завороженно, слушал, губы его были приоткрыты, ресницы не моргали. Он уставился на Фенхеля, словно не видел раньше. — Если дашь мне время, я узнаю больше и расскажу тебе. Минце отмер и с сожалением покачал головой. — У меня нет времени. Тот, кто хочет найти, всегда ищет быстро. Они скоро окажутся здесь. И бежать больше некуда. Я долго считал, что Рубежи — это тупик. А оказалось, что край. Край намного лучше тупика, с него можно спрыгнуть. — Прыгнем вместе? — предложил Фенхель. Док снова покачал головой. — Я должен один. Не хочу больше тянуть кого-то на дно.