Кукла

— Как думаешь, что там? — Не знаю. Люди с песьими головами. Фенхель злился, когда не мог ему ответить, когда в своих глазах не соответствовал высокой, не по рангу задранной планке. Он хотел бы знать больше, мочь больше, хотел бы быть для Минце защитой, опорой, проводником, светом, богом... Временами он нелогично и отчаянно завидовал Андреусу как его создателю. Но еще больше Фенхель боялся — разочаровать его, потерять, разуверить в том, что все так и должно идти. Просить прощения за резкость он не стал, только виновато потерся носом о чуть взмокший висок Минце. Фенхель любил это короткое время между его последним нервным вздохом, последним мутным взглядом, последней судорогой удовольствия и трезвым, молчаливым, спокойным уходом если не больше, то точно не меньше, чем секс, — за умиротворение и покой. За иллюзию связи — более глубокой, чем была между ними на самом деле. — Скорее с бычьими, — неожиданно сказал Минце. — Тогда все сходится. Каждые несколько лет им отправляют мясную приправу к растительному рациону. Фенхель приподнялся на локте и удивленно навис над ним. — Не очень получилось, — признал Минце. — Отлично — для того, кто редко практикуется. Уголки рта Минце странно дернулись и асимметрично растянули губы, глаза его в темноте блеснули, вспыхнув мелкими искрами, и все лицо на мгновение преобразилось, становясь по-детски лукавым и совсем незнакомым. Фенхель замер. Он порой видел, как красивые, правильные черты улыбка портила, искажая отточенность линий и внося дисгармонию в совершенство. Но Минце она красила, делала живым. Фенхель наклонился и поцеловал его, пытаясь поймать губами улыбку, пока та не исчезла, не взлетела, как бабочка с цветка. То, что док закрывал глаза, поддаваясь ему, неизменно трогало. — Злишься на меня за рапорт? — спросил Фенхель, оторвавшись. Минце медленно покачал головой. — Не злись. Постараюсь не умирать подольше, чтобы оттянуть твою душевную травму. И обещаю, что оставлю тебя в покое, если ты того… — На этот раз улыбки на лице дока не появилось, лицо его зримым образом никак не изменилось, он не издал ни звука, и все же Фенхеля остановило что-то похожее на короткий смешок, отозвавшийся внутри. — Не веришь? Ладно. Обещаю хотя бы не превращаться в… того, кем стал Андреус. Фаби ведь тоже собирался в Патруль. Хотел вырваться? Спрыгнуть со своего края? — Может, и так. — Минце равнодушно пожал плечами, но в его жесте не угадывалось согласие, только уход от ответа. — Когда знаешь, что умираешь, все воспринимается иначе. Он лежал рядом так безмятежно, словно никуда и никогда больше не собирался, словно у них теперь было время валяться в каюте на койке — слишком узкой для двоих — прилипнув друг к другу горячими боками, переплетя неудобно ноги, притираясь и наваливаясь плечом на плечо. Фенхель млел. Он по-прежнему был ненормально, пугающе счастлив и по-прежнему не верил, что такое вообще могло с ним произойти. Что чудовищная ошибка, просчет обезумевшего от горя и эгоизма ученого, маниакально стремившегося обмануть судьбу, вдруг обернется для Фенхеля нежданным и незаслуженным подарком. С которым все в жизни переставало быть важным — и одновременно обретало смысл: отобранное детство, просаженная впустую юность, забывший и предавший его холодный Материк, напрасные бойни, бессмысленные и от того еще более горькие потери, череда одинаковых дней… — Прости, — сказал он. — За что? — За то, что не смог отпустить. Остаться без тебя. Минце ничего не ответил. — Патрульные корабли когда-нибудь пересекали Рубежи? — неожиданно спросил он. — Что-нибудь известно об этом? Что будет, если все же прорваться через Пояс наружу? Фенхель рассмеялся. — Почему мы всегда считаем, что, находясь по эту сторону Рубежей, мы внутри Пояса? Почему они там — снаружи? Может, снаружи как раз мы, а они — внутри. И тоже хотели бы выбраться за пределы, но могут только патрулировать с другой стороны, — он покачал головой. — Было странно, если бы никто не попробовал. Не все корабли приходят обратно на базы. Какие-то из них наверняка что-то похожее сделать пытались. Но если ни один не вернулся, откуда об этом может стать известно нам? Разве что в Ставке. — Допускаешь, что они патрулируют? Что там вообще кто-то остался в живых? — Я не знаю, — вынужденно повторил Фенхель с досадой. — А я бы хотел знать. Ни для чего, просто так. — Минце слегка наклонил к нему голову. — Андреус считает, что там сформировался антимир: жизнь за счет энергии смерти звезд. На орбитах ледяной пустоты черных дыр под реликтовым излучением аккреционных дисков. Мир наоборот: холодные мертвые светила и горячее небо. — На мгновение Минце замолчал, и Фенхель попытался представить себе эту картину. Минце вздохнул: — Мы внутри кольца, потому что оно сжимается, а мы отступаем. — Думаешь, разум какой-то созданной во Вселенной сущности владеет умением сознательно схлопывать звезду? У каждой из них есть тысячи исходов, не поддающихся моделированию и прогнозам. И миллиарды лет в запасе. — Были. Раньше. А потом они стали схлопываться, перечеркивая наблюдения, закономерности, теории и вероятную частоту. Я не считаю, что кто-то способен вызвать коллапс звезды. Но, может быть, произошло нечто, что запустило этот процесс? Которому мы не в силах противостоять. Что будет, если мы убедимся, что Рубежи надо сдвигать, потому что Пояс снова приблизился? Что мы сделаем, если увидим, что у нас осталось еще меньше жизненного пространства? Фенхель мог бы ответить, что «у нас» в таком случае будет мало уместной формулировкой, «их» жизненное пространство, и без того ограниченное тупиком — или краем, кому как больше нравится — базы, скоро сузится до борта линкора. Но не стал. — Подадим сигнал, — сказал он. — На то мы и патрульные. Я предпочитаю делать то, что должен. И не занимать мозг бесплодными сокрушениями о том, чего не могу изменить. Я немного примитивен, — усмехнулся он, — и скучноват. Минце зашевелился и сначала повернулся на бок, потом, скользнув ладонью по груди Фенхеля, привстал, перебросил ногу на другой край постели, чтобы оказаться сверху. Заглянул в глаза пристально и темно, зрачки были как две черные дыры — два гравитационных омута — без единого шанса вынырнуть из них наружу. — Тебе не за что просить прощения, — тихо сказал он. — Я бы тосковал без тебя. Фенхель задохнулся, руки его дрогнули, прежде чем коснуться чужого тела.