Кукла

— Если бы ему хватило духа избавиться от меня вместе с остальными образцами — или позже, когда провал идеи стал абсолютно очевиден, все бы давно закончилось. Минце говорил, а Фенхель трогал его плечи губами, не целовал — только прижимался, водил от ключицы к шее, вдыхал. Он начал различать его запах — едва ощутимый, горьковато-йодистый и теплый. — В этом не было бы этической коллизии. Полностью искусственное создание, плод научного эксперимента, никогда не будет воспринимать собственную жизнь как безусловную ценность. Если бы существовал шанс на мое уничтожение в результате работы сторонних комиссий и экспертиз, я бы, наверно, сдался сам. Но как объекту для изучения мне вряд ли позволили бы умереть. Заперли бы на годы — а то и десятилетия — пока не получили бы всю полезную информацию. Но даже после этого я бы остался нулевым образцом — меня поместили бы в идеальные для поддержания физического существования условия как эталон, объект сравнения для выявления динамики или забавный раритет. — Тебе было страшно? Фенхель приобнял его за пояс, притянул к себе, зарылся лицом в волосы. Колкий ежик царапал щеки. — Нет, — на миг запнувшись, ответил док. — Я не испытываю ярких эмоций или сильных стрессовых состояний. В процессе репликации изначально предполагалась большая, чем у личности-донора, физическая выносливость и психическая устойчивость. Возможно, по причине коррекции и произошел дальнейший сбой идентичности. — Фаби пытался покончить с собой? — понял Фенхель. — Думал об этом. Это многое бы упростило, но он не смог. И я тоже. Не знаю, было ли это заложено в проекте или… личное малодушие. Фенхель сомкнул объятие, сцепив пальцы в замок, и откинулся к стене, так чтобы Минце мог откинуться на него, лопатки коснулись груди Фенхеля, затылок лег ему на плечо. Док мазнул скулой по его щеке: к уху и обратно — потерся. Сам. Фенхель легонько качнул тело в своих руках из стороны в сторону. Черта с два ему было не страшно, остро осознал он, — еще как, до ледяного ужаса. Космическое, вселенское одиночество и отчаяние Минце он вдруг ощутил каждой клеткой: живой и бионической, отчужденное сердце замерло и тонко заныло. Черта с два док был биоболванкой или чьей-то неудачной проекцией. Он был настоящим и уникальным — самым настоящим и самым уникальным из всего, что Фенхель в своей жизни знал. — Мы улетим, — сказал он. «Я заберу тебя и больше никому не отдам». Ему показалось, что Минце неявно улыбнулся, но в темноте он этого видеть не мог. — Все упирается в Рубежи — отовсюду, с любой стороны. Они предел, граница миров — не важно, кто снаружи, а кто внутри, кто наступает, а кто теряет пространство — это тупик. Только у нас его нет, потому что линия Патруля не имеет края. Мы уйдем далеко-далеко отсюда, и будем идти все дальше, и дорога никогда не закончится... — На самом деле это ты, а не я более... хрупкий, — в шею ему сообщил док. — Ты сложнее устроен, естественное происхождение повышает степень уязвимости, иногда критично. Я фальсифицировал данные медкарт экипажа и получил два дополнительных сердечных блока и запас биотканей. И расширенный список препаратов. — Хорошо. Как скажешь, — согласился Фенхель. — Это я принцесса, а ты спасаешь меня из башни.