Total Institution

Он прокручивал эти слова до тех пор, пока не отключился мозг. Он проговаривал их в своей голове, шептал себе под нос и пробовал на языке. Они ощущались странно, неуклюже и не звучали полностью правильно, независимо от того, сколько раз он их произносил. Тем не менее он бормотал их себе под нос снова, снова и снова. Это был первый раз, когда он собирался инициировать контакт со своим охранником… Первый раз, когда он сказал больше двух или трёх слов за всё то время, какое он только мог вспомнить. Он не отвечал на приказ, он просил что-то для себя, и это наполняло его хрупкое, раненое сердце безумным тревожным царапаньем. Тот клочок доверия, который он вложил в руки Стива, всё ещё мог выйти ему боком и причинить боль, но в то же время эта вера жаждала получить шанс расцвести. После столь долгого молчания, подчинения и пыток Джеймс хотел чего-то нормального, чего не было в его скудных воспоминаниях. Возможности почувствовать себя человеком. Джеймс протянул медлительные, неуклюжие руки, прижав кончики пальцев к закрытой прорези. Он мог расслышать дыхание Стива за дверью, звук неспешного перелистывания книжных страниц и скрип двигающегося время от времени стула. Он мог слышать эти тихие движения, и сердце Джеймса начало биться всё сильнее. Горло сдавило от нервного напряжения. Он отвёл немного назад свои металлические пальцы и быстро постучал по закрытому зазору. Звуки снаружи тотчас же изменились, как только его охранник уловил шум. Стул скрипнул, тяжёлые ботинки Стива застучали по полу, и зазор под его рукой открылся. Джеймс отпрянул, его лёгкие сжались, когда Стив присел, и сквозь маленькое отверстие мелькнули ясные, светлые, голубые глаза. В уголках этих глаз собрались маленькие морщинки, а краешки губ Стива приподнялись. — Привет, — поздоровался он тихим голосом, который показался заключённому слишком громким. Чувства Солдата были взбудоражены и истощены, его живая рука дрожала, прижатая к боку. Он сделал глубокий вздох сквозь зубы, а слова, которые он формулировал снова и снова, опять застряли у него в горле. Но Стив просто ждал, склонив голову в ободряющем кивке. — Я… — выдохнул Джеймс, его губы сжались, а глаза вспыхнули неуверенностью. Ему хотелось разговаривать. Жизнелюбивая часть той личности, которой он когда-то был, желала восстановить тонкую паутинку человечности, но столь долгая покорность и ужасающая тишина усложняли задачу, доводя её до размеров горы. Это было для него не так просто. Но он ещё раз обдумал эти слова, закрыл глаза, отгораживаясь от отвлекающей синевы взгляда Стива, и сбивчиво попытался произнести их: — Могу я… — ещё один рваный вздох, — … получить следующую книгу… пожалуйста… Стоящий за дверью Стив раскрыл рот. Он старался не реагировать слишком заметно, но его губы приоткрылись, а глаза распахнулись помимо воли. Он… он разговаривал с ним… он просил что-то для себя, и Стив ощутил внутри внезапный подъём. Это было похоже на чувство гордости, но теплее. Оно заставило его голову затуманиться, а рот — растянуться в робкой улыбке. Джеймс приходил в себя, даже если и совсем понемногу. Он позволил себе сказать Стиву о том, что ему было нужно, и от этого сердце Стива перевернулось в груди. Очень медленно и маленькими шажками, но Джеймс начинал ему доверять. Стив мог почувствовать, как его желание защищать переплетается с чувственным притяжением к заключённому. Он мог ощутить, как эмоции сплетаются, словно шёлковые ленты, завязываясь в опасный узел привязанности. Это было так рискованно, так неправильно. Он мог лишиться своей должности, своей репутации, но это также не снимало требований его моральных обязательств. Он не мог, не должен. Боже, он не должен был позволять себе даже начинать испытывать подобные эмоции, но они уже жили в нём. Это чувство было слабым, молодым и нежным, но тем не менее это было влечением. И если Стив не будет очень осторожным, оно продолжит разрастаться. Но он не мог заставить себя изменить поведение и оттолкнуть Джеймса… не тогда, когда он только начинал заново учиться доверять… Выныривая из своих мыслей, Стив кивнул, несмотря на то, что Джеймс отвёл взгляд. Его плечи подались вперёд, он сгорбился, словно пытаясь уменьшиться, как будто это каким-то образом сведёт к минимуму преступление, которое, по его мнению, он только что совершил. — Да, — сохраняя мягкий тон, быстро сказал Стив, наблюдая с непривычным замиранием сердца в груди, как этот глубокий взгляд стальных глаз снова взметнулся к нему. — Я могу взять её для тебя. Эта книга была так же хороша, как и первая? — легко спросил он, осмелившись испытать судьбу и на пробу предоставляя Джеймсу очередную возможность поговорить. Джеймс почувствовал, как узел в его груди внезапно распутался, а по венам разлилось облегчение от утвердительного ответа. Он медленно кивнул, глядя в пол. Он слушал, как Стив взял свою куртку, как готовился оставить корпус без присмотра, как вдруг слова, спотыкаясь, просочились через его грубые, потрескавшиеся губы. — Мне… понравился Боромир… Стив застыл на месте. На секунду он усомнился в том, что услышал. Он стоял, наполовину развернувшись к двери и держа руки на лацканах куртки, чтобы расправить её. До его сознания не сразу дошло, но после момента потрясения он осознал: Джеймс выразил больше, чем подтверждение или отказ. Больше, чем нерешительную, боязливую просьбу. Он делился чем-то личным, пусть и на таком простом уровне. Стив осторожно повернулся к прорези и снова опустился на стул. Он мог видеть заключённого, хотя тот наполовину был вне поля его зрения. Джеймс сидел, опустив подбородок, его глаза были широко распахнуты, взгляд метался в разные стороны… как будто он сам не знал, откуда пришли эти слова. Они шокировали его столь же сильно, как и его надзирателя. Стив сжал пальцы, обдумывая свой ответ. — Ребёнком я прочитал все три книги… — тихо начал он, не уверенный в том, понимает ли его Джеймс. Тот выглядел потерянным и смущённым. — Тогда мне не понравился Боромир; я думал, что он плохой человек, пытавшийся отобрать кольцо. Я считал, что это делает его таким же плохим, как и все остальные злодеи в книгах… но я перечитал их позже, когда стал немного старше, и… я понял, что это не его вина. Он бросил осторожный взгляд на своего подопечного. Глаза Джеймса широко распахнулись, рот открылся. Это походило на шок. Казалось, он едва дышит. — Он ничего не мог с этим поделать… — мягко добавил Стив. — Он действительно был хорошим человеком, но его использовали… я думаю, многие об этом забывают. Стив снова посмотрел в щель и почувствовал, как по его позвоночнику пробежала резкая дрожь неуверенности. Джеймс вообще не шевелился. Его лицо застыло, глаза были широко раскрыты, грудь не двигалась, руки безвольно свисали по бокам. Стив замолчал, грудь стремительно затапливало нерешительностью. Джеймс оставался совершенно неподвижным, но его глаза были полны эмоций. Они отражали то, от чего по коже Стива побежали мурашки, а живот свело от боли и жалости. Казалось, заключённый вообще не видел камеру, книгу или Стива. Он выглядел затравленным, как будто его внезапно засосало в собственный разум… в тюрьму похуже, чем та камера, в которую он был заперт. — Джеймс? — вполголоса произнёс Стив, но реакции не последовало. Губы заключённого были раскрыты, кожа приобрела странный бледный оттенок, блестя от холодного, нездорового пота. — Джеймс, — Стив повысил голос, нажимая руками на дверь по обе стороны от прорези, и Джеймс резко вздрогнул. Он быстро моргнул и сделал неуклюжий шаг назад. Его глаза наполнились влагой. Он выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Стив прислонился лбом к металлической двери, так что нижний край прорези прижался к его переносице. — Джеймс, посмотри на меня, — приказал он негромко, его глаза горели от беспокойства. Но твёрдый приказ никак не помог вернуть концентрацию человеку в камере. Взгляд заключённого метнулся к нему в болезненном страхе; этот взгляд теперь был живым, но тем не менее загнанным. Джеймс отступил, резко исчезнув из поля зрения, точно зная, куда двигаться, чтобы избежать взгляда Стива. — Нет… — запротестовал Стив, прижимая ладонь к двери. — Джеймс… — начал он, но замолчал. Заботливые слова застряли у него в горле, он не мог ни дышать, ни говорить и просто сидел, прижавшись к двери. Он просто хотел помочь… Джеймс выглядел таким испуганным… Сделав осторожный вдох, Стив отодвинулся на дюйм. Он чувствовал, что ошибся, сказал что-то, что отозвалось в заключённом на глубоком, болезненном уровне. Он причинил ему боль и даже не знал, чем именно… Во рту было липко и сухо, и Стив облизнул губы. В голове всё металось в попытках найти слова, которые смогли бы успокоить панику, завладевшую душой Джеймса. — Я… — запнулся он, тяжело сглотнув, и металл двери казался слишком тёплым под его руками. Как ему это исправить? Мог ли он это исправить? Всё, чего он хотел, — это взять обратно сказанные слова и вернуться к тому, чтобы Джеймс почти доверял ему. Но он не мог. Джеймс внутри оставался совершенно неподвижным и молчаливым, скрывшись от взгляда Стива. Он… он хотел от него спрятаться. Это осознание смутно пришло к Стиву, и в животе всё сжалось. Джеймс хотел от него убежать, и пока что он мог думать только об этом. Тяжело сглотнув, Стив неуверенно начал отодвигаться. Возможно, дистанция была не тем, в чём нуждался Джеймс, но это было лучшее, что, по ощущениям Стива, он мог ему предложить. Тот спрятался от него. Скрылся из виду, и было ясно, что ответа не последует. Стив не мог помочь ему разговором и не мог предложить никакого физического утешения… Лучшее, что он на данный момент мог сделать, — оставить его в покое. — Я…сейчас пойду возьму тебе эту книгу. Я скоро вернусь… Хорошо? — виновато выдохнул Стив, а затем развернулся и пошёл прочь, неохотно растягивая каждый шаг. Что он вообще натворил? От удаляющегося звука шагов Стива Солдат внезапно почувствовал, как всё напряжение стремительно покинуло тело, оставляя внутри него пустоту, страх, растерянность и боль. У него кружилась голова. В голове болтали голоса, перебивая друг друга в неразборчивом, сводящем с ума жужжании, от которого у него разболелся живот и заскрипели зубы. В мозгу замелькали образы. Воспоминания о том, как его привязывали ремнями и причиняли боль, о том, как его заставляли мучить и убивать. Эти воспоминания, как он знал, были правдивыми и реальными… но были и другие. Смутная, подёрнутая дымкой память о городе и добродушных окликах мужчин в доках. О маленькой девочке с тёмными волосами, заплетёнными в косички, у которой была грязь между пальцами. О смехе, который, как он чувствовал, был его собственным. Слова Стива пронзили его голову, пробивая воспоминания, и боль хлынула из них, словно кровь. Эти слова разорвали память на части, оставляя её клочьями болтаться вокруг изувеченного разума. Плохой человек. Это была не его вина. Его использовали. Из его горла вырвался хриплый звук, что-то среднее между стоном и криком. Он согнулся, хлопая ладонями по ушам и зажмуривая глаза, но темнота только усиливала вспыхивающие воспоминания. Солдаты смеются у небольшого костра. Поезд. Ледяной ветер. Чувство полного одиночества. Его внутренности сжало тисками, и Солдат опустился на колени. Бетонный пол неласково обошёлся с его кожей и суставами. Низкая койка ударилась о стену, когда Солдат схватился за её каркас, металлические и живые пальцы вцепились в жёсткий, неподатливый металл. Ему было слишком жарко, а свет остро и ярко пульсировал над ним. Его разум разрывался на части. Он должен был справиться с собой. Стив не мог увидеть его в таком состоянии. Он не мог увидеть его неисправность. Он издал рваный, судорожный вздох, сильно моргая от резкого белого света. Он был… он был там, где находился уже четыре года. В своей камере. Он был…он был Джеймсом. Джеймс сглотнул, его голова раскалывалась, а глаза никак не могли сфокусироваться. Воспоминания оставили в его душе едкие ожоги, болевшие всякий раз, когда он касался их. Воспоминания… у него были воспоминания.