Total Institution

Его ласковый обработчик внезапно стал холоден, и Джеймс не мог понять почему. Он сказал, что никогда не накажет его за то, что он расстраивается… Он прикасался к его руке с теплом и чуткостью, от которых ныла его покрытая шрамами душа. Но между моментом, когда рука Стива покоилась на его собственной, и моментом, когда он отстранился, Джеймс, должно быть, нанёс какое-то ужасное оскорбление, потому что после этого ничего подобного не происходило. Что он сделал не так? Теплоту Стива и нежные, ласковые слова как будто сменила бесплодная зима. Стив не был резким, боже, нет, он никогда не был с ним резок, но их мягкий обмен словами прекратился, и Стив теперь не болтал с ним через дверь. Он больше к нему не прикасался, и Джеймс чувствовал, как его сердце начинает томиться и саднить в грудной клетке, нуждаясь в этом. До появления Стива он полностью забыл добрые прикосновения, и теперь, после всего... после этого касания, этого нежного момента воспоминания хлынули потоком, и Джеймс вдруг обнаружил, что жаждет большего. Когда Стив пропихивал и вытаскивал книги сквозь прорезь для еды, Джеймс отдавал и принимал их, прижимая корешок книги к ладоням и вытягивая пальцы на обложке настолько далеко, насколько их хватало, в надежде, что к ним хотя бы слегка прикоснутся пальцы Стива. Но Стив аккуратно забирал книги и не притрагивался к нему. Снаружи, за толстыми стальными стенами, Стив не мог простить самого себя. Человек под его опекой был так сильно ранен, так пострадал, подвергаясь жестокому обращению, а он даже не подумал попросить у него разрешения, чтобы дотронуться. Он схватил его за руку, и у заключённого, вероятно, свело желудок из-за страха. Джеймс ожидал наказания на каждом шагу, всё новое вызывало подозрения… а Стив просто схватил его за руку. Боже, он так усердно старался ему помочь, а теперь он был тем, кто разрушил этот прогресс… Звук мягкого постукивания Джеймса по щели для еды вытряхнул Стива из клубившегося туманом чувства вины, и охранник резко повернулся. Постукивание перешло в терпеливую тишину, и Стив с трудом сглотнул, сделал глубокий вдох и, осторожно отодвинув задвижку прорези, открыл её. Его губы распахнулись, а рот начал было произносить приветствие, прежде чем Стив прикусил язык. Джеймс наверняка не хотел, чтобы он с ним разговаривал. Когда зазор открылся, пальцы его заключённого обхватили край прорези. В последнее время он часто это делал, и для Стива это представлялось бессмысленным. Джеймс так сильно паниковал… Зачем бы ему доверчиво класть руку туда, где его охранник снова сможет к ней прикоснуться? После долгой паузы рука проскользнула обратно, и сквозь щель показался корешок «Питера Пэна», который его заключённый держал в своих растопыренных пальцах. Стив осторожно взял книгу, уклоняясь от любой возможности случайно коснуться Джеймса, но пальцы того ухватились за края зазора, блокируя его. Дверка до сих пор не закрылась, а это означало, что Джеймсу нужно что-то ещё. Стоя за толстым слоем стали, Джеймс прокручивал в своей голове слова. С тех пор как Стив стал неприветливым, он не смел с ним заговорить, боясь усугубить любой урон, который нанёс, боясь довести Стива до того, что тот его накажет. Но сегодня воспоминания всплыли из запутанного беспорядка его населённого призраками разума, и впервые они не оставили его дрожащим и больным на полу камеры. Это воспоминание было невинным. Безопасным. Возможно, свобода, которую ему предоставили в отношении книг, всколыхнула эту память, но на поверхность его сознания всплыло изображение. Две руки из плоти и крови переворачивают страницы книги у залитого солнцем окна. Правая рука принадлежала ему. Левая была чужой. Но книга, судя по ощущениям, была новой, хрустящей и захватывающей, а чернила на её страницах расцветали из-под тёмной пелены его памяти. — Стив… — нерешительно начал он. — Не мог бы ты… Не мог бы ты принести мне «По ком звонит колокол»?… При звуке его голоса Стив почувствовал, как вина сменилась удивлением. С одной стороны, потому что Джеймс разговаривал и разговаривал с ним. С другой — потому что просьбы были редкостью. Однако ещё более необычной была конкретика. Джеймс вообще никогда не упоминал ничего точного. Казалось, он никогда не опознавал популярной или даже классической литературы. Он никогда не упоминал ни дат, ни имён, ни мест. Всё было расплывчатым и абстрактным, но теперь он назвал совершенно определённую книгу, и Стив почувствовал, как любопытство осторожно пересиливает те стены, которые он возвёл, чтобы уберечь Джеймса от своей растущей привязанности. — Да, — тихо сказал Стив, прежде чем легонько положить руку на дверь, задерживая взгляд на той части руки Джеймса, которая была видна через щель. — Просто… мне любопытно, тебе не нужно отвечать, если не хочешь, но… почему «По ком звонит колокол»? Звук голоса Стива был словно холодная вода, успокаивающая ожог, и Джеймс снова позволил своей руке опуститься на зазор, а его взгляд стал отстранённым. — Я… помню, как читал эту книгу, когда она только вышла… И на этом всё; больше не было никаких причин или воспоминаний, чтобы подкрепить это заявление. Всё, что он помнил, — образ книги в его руках и понимание глубоко внутри, что она была новой, захватывающей и неизведанной. Словно какой-то момент его жизни это было самой волнующей частью его недели… Стив моргнул, его рот слегка приоткрылся и снова закрылся, а на лице промелькнуло замешательство. Мгновение спустя он скрыл своё недоумение. Это заявление не имело смысла. «По ком звонит колокол» опубликовали в 1940 году. Джеймс не мог читать эту книгу, когда она впервые вышла. Но он долгое время находился в одиночном заключении, и Стиву было больно от мысли о том, что это должно было повлиять на его разум. Стив очень мало знал о том, кем на самом деле был этот человек, однако он пережил больше, чем можно было вообразить… Ему точно можно простить несколько перепутанных дат. — Ты читал это раньше? — спросил Стив, позволяя своей обороне немного расслабиться. Джеймс сегодня предложил ему больше, чем обычно, и Стив стал надеяться, что, возможно, он начал прощать его за нарушение границ. Джеймс, стоя за дверью, кивнул, а его кисть из плоти и крови согнулась на щели. — Да… — тихо сказал он, не в силах продолжить. Он не помнил эту книгу. Он не знал, о чём была история, и даже не мог вспомнить, кто её написал, но знал, что читал её однажды… давным-давно, когда он был кем-то совершенно другим. Робкий разговор замолк, они погрузились в тишину, и Джеймс убрал руку, позволяя Стиву запереть зазор, пока тот отлучался, чтобы раздобыть книгу. *** В течение нескольких следующих дней Стив оставлял своего заключённого в тишине, осторожно размышляя насчёт того, сколько он может себе позволить. Ему хотелось поговорить с Джеймсом. Он так отчаянно желал, чтобы тот поверил, что ему можно доверять, и обращался с просьбами, но Стив должен был понять, что ему позволено, когда такие случайные взаимодействия разжигали в его груди злополучные чувства. Ему не разрешалось прикасаться. Это просто должно быть под запретом. Их короткий неловкий разговор, состоявшийся на днях, затронул струны сердца Стива, но он подумал… просто, возможно, он мог бы продолжать разговаривать с Джеймсом и при этом держать свои эмоции под замком. Ему позволялось беседовать с ним, заботиться о нём как охраннику. Ему просто не разрешалось прикасаться. И ему не позволялось привязываться к Джеймсу. Стив сидел у двери камеры Джеймса, положив в карман телефон и слушая, как переворачиваются страницы по ту сторону стали. Он оставил зазор открытым на случай, если Джеймсу что-то понадобится, но это также позволяло свежему воздуху немного проникнуть в камеру. Крошечной, прикрученной болтами решётки на потолке едва ли было достаточно, и это, вероятно, служило причиной того, что там всё время было так чертовски жарко. Осторожно повернув голову, Стив позволил своему взгляду скользнуть сквозь щель, украдкой оглядывая то, что ему было доступно для обзора. Он мог видеть белизну, металл и только лишь проблеск ноги своего подопечного. Джеймс сидел на полу, скрестив ноги, и краешек его книги иногда виднелся в поле зрение Стива. Прошло почти три месяца, как Стиву передали подробности о Джеймсе, и с того самого дня у него в голове вертелся один вопрос. Он был не особенно важным, легко игнорируемым, но никогда полностью не исчезал. И теперь Стив надеялся, что не нарушит продуманных им самим границ, наконец-то решившись задать его. — Джеймс, — тихо позвал он и услышал шелест страницы, прежде чем книга закрылась. Джеймс перестал вздрагивать, когда он к нему обращался. Стив был рад. — У меня… у меня есть вопрос, если ты не возражаешь. Почти сразу же рука Джеймса обхватила край зазора, пробудив другой интерес и ещё более глубокое искушение у Стива. Но он сдержал в узде и то и другое, осторожно принимая приближение Джеймса как разрешение продолжить. Ему не нужно было отвечать, но Стив, по крайней мере, чувствовал себя спокойнее, продолжая: — Во всех твоих записях и файлах ты не указан под реальным именем, только под псевдонимами и номерами… Стив сжал губы, припоминая своё негодование по отношению к начальнику, велевшему обращаться к заключённому по номеру. Имена были важны для Стива. Так почему же Джеймс не удостоился имени? — Думаю, мне правда хотелось бы знать… почему ты никому не говоришь своего имени? Потому что, конечно же, Стив не думал, что он был особенным. Джеймс — это, вероятно, просто вымышленное имя. Ещё одно расплывчатое прозвище для обращения к тени, которой он являлся. — При рассмотрении этого дела было так много порядка, я уверен, что тебя спрашивали… почему ты никому не сказал? Джеймс потерянно стоял за дверью, но это было не так, как бывало раньше. Он не выглядел расстроенным, шокированным до тошноты или безмолвно застывшим. Он казался нерешительным… может быть, немного смущённым, нет… почти пристыжённым, и Стив почувствовал, как внутри снова начинает завязываться узел. Очень медленно он оторвался от стула и опустился на колени, чтобы прорезь была на уровне его глаз, упиваясь видом заключённого. — Джеймс? — мягко окликнул Стив, и тот беспокойно переступил с ноги на ногу, его брови нахмурились, а губы беззвучно дёрнулись. В его голове крутились слова, но ни одно из них не достигало губ. Он не хотел, чтобы Стив видел его неисправность… чтобы тот видел насколько он в действительности сломлен, потому что, возможно, Стив так к нему относился, поскольку по-настоящему верил, что он этого заслуживает… Но бессознательное оружие не заслуживало такого терпения и понимания, и признание в этом продемонстрирует Стиву, что он просто был этим самым оружием… Ему нравилось то, как обращался с ним Стив, как разговаривал с ним, даже если иногда это ставило его в тупик. Он не хотел, чтобы это прекратилось… Но слова дошли до его рта, балансируя на языке, и теперь колебались между признанием и молчанием. Сейчас настало время говорить. Джеймс тяжело сглотнул. Он расскажет Стиву и, несмотря ни на что, примет перемену поведения по отношению к себе. Но… Просто возможно… Он мог ещё раз ощутить тепло прикосновения, прежде чем оно окончательно его покинет. Джеймс медленно сдвинул руку в прорези и нерешительно перевернул ладонь, вытягивая пальцы в умоляющем жесте. Это была явная просьба. Ему просто снова хотелось нежного прикосновения. Стив увидел это движение и почувствовал, как у него свело живот, а сердце затрепетало. Рука Джеймса была раскрыта для него, протягиваясь к прикосновению, и внутри Стива вспыхнула неуверенность. Он сказал себе, что не будет этого делать. Во благо своих запутанных эмоций и во благо Джеймса, но… Джеймс просил его. Вопрос, заданный Стивом, явно был трудным, и подопечный искал поддержки и доверял Стиву достаточно, чтобы найти эту поддержку в нём… Он доверял ему… и, Стив неожиданно осознал, что не может прислушаться к предупреждениям, которые сам же себе и сделал. Его рука осторожно приподнялась, зависнув над ладонью Джеймса, он нервно облизнулся, лёгкие сдавило — так же, как бывало, когда он был ребенком. — Следует ли мне… Он запнулся, всё ещё не в силах избавиться от чувства вины, которое грызло его с того времени, когда он в последний раз нарушил личное пространство своего заключённого. Он должен быть уверен. Рука его подопечного вытянулась сильнее, мышцы покалывало от желания дотронуться, и Стив очень осторожно поддался искушению. Он мягко положил свою ладонь на ладонь Джеймса. В тот миг, когда он это сделал, что-то в его подопечном переключилось: изорванная на клочки, кровоточащая жажда уступила место облегчению, и когда пальцы Джеймса чуточку обвились вокруг его ладони, Стив услышал долгий-долгий выдох, словно тот задерживал дыхание с того самого момента, когда в последний раз они касались друг друга. Стив моргнул, удивлённый этой реакцией, отсутствием страха и напряжения в теле заключённого. Он позволил своей руке медленно повторить изгиб ладони Джеймса, и его сердце подскочило к горлу, а глаза широко распахнулись. Он держал его за руку очень свободно и очень осторожно, сквозь трёхдюймовую прорезь в двери, но он держал его за руку… и Джеймс его об этом попросил. Внутри камеры Джеймс прикрыл глаза; тепло из ладони, казалось, поднималось вверх по его руке и попадало прямо в неистово бьющееся сердце. Это прикосновение проникало в его исстрадавшуюся душу и успокаивало острую внутреннюю боль. Он молился, чтобы Стив не отодвинулся, потому что так отчаянно изголодался по прикосновениям и гуманному обращению, что чувствовал, что может сломаться, если его снова этого лишат. Но Стив задал ему вопрос, и тепло его руки было той ценой, которую Джеймс попросил за ответ. Теперь он задолжал Стиву. Заключённый наклонялся до тех пор, пока его лоб не упёрся в дверь. У него затекла рука из-за того, что протискивать её в щель было неудобно, но он не смел пошевелиться, опасаясь, что Стив прервёт контакт. Почему он никому не сказал своего имени. Конечно же, его спрашивали. Вдобавок из него жестоко выбивали это имя, но он был способен ответить на этот вопрос под воздействием силы не лучше, чем благодаря упорной дипломатии. Независимо от того, кто его спрашивал, все получали один и тот же ответ: — Я не знаю… После долгого молчания ответная реплика почти напугала Стива. Честно говоря, он едва не забыл, что задал вопрос. Он был настолько отвлечён и поглощён видом руки Джеймса в его собственной руке, что забылся. Его разум прокручивал снова и снова этот рваный выдох облегчения, дерзнув воплотить обрывки мысли в предположение о том, что, возможно, Джеймс действительно хотел прикосновения. Это было многообещающе и идеалистично, и Стив полагал, что просто искал предлог, чтобы к нему прикоснуться, ради успокоения своей собственной эмоциональной путаницы… Но ладонь Джеймса в его ладони была расслаблена… и он не сдвинулся, чтобы отстраниться… в конце концов, могло быть так, что он этого хотел… Но его слова были более важными, и Стив поднял взгляд; большую часть его поля зрения сквозь зазор загораживало запястье Джеймса. Он успокаивающе улыбнулся. — Всё в порядке… — тихо сказал он, осмеливаясь мягко потереть ладонь заключённого большим пальцем. — С твоего судебного разбирательства прошло много времени. Я не виню тебя за то, что ты не помнишь деталей… — Нет... Слово прозвучало отрывисто, и Джеймс сжал пальцы в ладони Стива, пугаясь того, что своим возражением он переступает границы. Но всё, что он увидел, — это блеск обеспокоенных голубых глаз, и Джеймс сглотнул, пытаясь освободиться от страха, сдавившего горло. Он медленно облизал потрескавшиеся губы и нахмурился, подбирая слова: — Нет… — осторожно повторил он. — Я… Я не помню… Я не.. помню, кто я… или что-либо вообще… Я ничего не помню… Последние четыре слова вырвались хриплым шёпотом, и Стив почувствовал, как ужас и осознание накатили на него, словно ледяная вода, приведя организм в состояние шока, и его пальцы неосознанно сжали руку Джеймса. Он не мог иметь в виду… — Ничего? — удалось выдавить Стиву. Его глаза широко распахнулись, уставившись на крошечную полоску Джеймса, которую он мог рассмотреть. — Джеймс, ты… ты вообще ничего не помнишь?