Total Institution

— Сэр, хотя бы взгляните на мои доводы… — Я разговаривал с тобой сразу после того, как тебя назначили, и я говорил с тобой три недели назад. Помнишь, что я тогда тебе сказал? — Да, но сэр… — В таком случае ты уже знаешь ответ. Начальник тюрьмы сверлил Стива глазами. Его руки были дипломатично сложены на столе, но в них крылось опасное напряжение, которое Стив не мог не заметить. Здесь он ступал по очень тонкой яичной скорлупе, и одно-единственное неверное слово могло стоить ему должности, а Джеймсу — единственного друга. Начальник подался в своём кресле вперёд, всем видом выражая максимальное предостережение. — Я не буду предоставлять номеру 088074 прогулок во дворе. Мне достаточно одних записей о жестокости с его стороны с тех пор, как он сюда прибыл, чтобы отклонить эту просьбу. — В его взгляде мерцала угроза. — В очередной раз. Стив глубоко вздохнул, вытащил из своей сумки толстую папку и положил её на стол. — Простите мою настойчивость, сэр, но я собрал доказательства против записей о проявлении жестокости моего обвиняемого. Если вы просто посмотрите на них… Начальник тюрьмы развернул собственные бумаги, с вызовом буравя Стива глазами. — Седьмого мая 2013 года твой осуждённый набросился на предыдущего охранника через открытый проём в двери, потянувшись к нему и пытаясь совершить насилие. Ответ мгновенно слетел у Стива с языка. Он собирал это дело с того самого дня, как Джеймс признался, что ничего не помнит из своей прошлой жизни. Он знал эти доказательства вдоль и поперек и был готов воспользоваться ими для борьбы за права Джеймса. — Начиная с 30 апреля, за восемь дней до происшествия, его тогдашний охранник забирал у него еду и дразнил его ей. Он тянулся к еде, которой был лишён более недели. Он был голоден, сэр… — Третьего декабря 2014 года, — прервал его начальник, продолжая листать записи о применении силы, лежащие на его столе. — сообщалось, что 088074 выкрикивал оскорбления в адрес своих охранников и непрерывно стучал по двери, демонстрируя явно неуравновешенное и неустойчивое поведение. — В зазор для пищи распылили перцовый баллончик за то, что он недостаточно быстро вернул свой поднос, а вентиляция в его камере ужасная, сэр. Ему было больно, и он кричал, прося о помощи. Это случилось прежде, чем из его отсека убрали камеру наблюдения. На сегодняшний день, по странному совпадению, видеозапись, связанная с инцидентом, исчезла, но в записях всё-таки остался аудиофайл. Он не угрожает насилием, сэр, он умоляет о помощи. Стив сжал челюсти, ощущая волну боли и несправедливости, вскипающую в груди, но резко вернулся в реальность, прежде чем это смогло бы навредить его делу. Стиснув зубы, он продолжил: — Если этого недостаточно, я задокументировал различные случаи в прошлом, когда персонал оставлял шрамы и рубцы на его теле, а он не сопротивлялся. Он не проявлял жестокости, сэр. Пожалуйста, просто… просто позвольте мне. Разрешите мне дать ему один час прогулок в день. Я рассмотрел все случаи предполагаемого насилия, и все они безосновательны. Его не нужно изолировать и запугивать. Я не говорю, что его нужно перевести в общий отсек, но немного свежего воздуха, возможность впервые за четыре года размять свои чёртовы ноги… Он был всё это время лишь послушным заключённым, сэр… Пожалуйста. Нарочито медленно дотянувшись до стола, начальник тюрьмы взял папку, над которой Стив последние три недели трудился, словно раб, и пробежал её критическим взглядом. Стив не мог понять, поверили ему или нет. Он уже так много просил для Джеймса, что начал задаваться вопросом, не решит ли начальство, что он создаёт больше проблем, чем допустимо. В конце концов ему либо откажут раз и навсегда, либо уволят. В любом случае возможность для Стива обеспечить Джеймсу более комфортные условия будет выбита у него из-под ног. Но если бы он смог добиться ещё одной привилегии… Папка захлопнулась со щелчком, и Стив чуть не подскочил на месте, его глаза вспыхнули. Его начальник выглядел сердитым и раздосадованным, но всё же смирившимся, и Стив ощутил, как в его груди затрепетало тянущее чувство преждевременной надежды. — Он получит сорок пять минут раз в неделю. И если я узнаю, что ты отклонился хотя бы от одного пункта руководства по обращению с особо опасными заключёнными, богом клянусь, я тебя уволю и внесу твоё имя в чёрный список каждого учреждения системы уголовного правосудия на чёртовой планете, а этого ненормального убийцу запру в самой маленькой клетушке, которая только у нас есть, и оставлю там гнить. Стив чуть не сорвался. Угрожать Стиву должностью было одним делом, но угрожать ему Джеймсом совсем другим. Они не должны были сотворить с ним больше, чем уже сделали, — не после того, как Стив с таким трудом смогу вернуть тому голос и хоть какое-то чувство собственного достоинства. Но он не мог наброситься на вышестоящего по званию по той же причине, по которой не мог так поступить и его заключённый. Из-за этого пострадает Джеймс… и это будет последствием его действий... Было тяжело даже думать об этом. Таким образом, он мог себе позволить лишь резко кивнуть. — Спасибо, сэр, — сказал Стив ровно и официально, не глядя в глаза. Он молча поднялся на ноги и вышел из комнаты, испытывая одновременно торжество из-за своей маленькой победы и гнев из-за наглости начальника, грозившего причинить ещё больший вред человеку, которого эта система уже обглодала до самых костей. Конечно, это был не час в день, но сорок пять минут в неделю — это всё-таки на сорок пять минут больше за пределами камеры, чем было у Джеймса за последние четыре года. *** Джеймс чуть не подпрыгнул от звука открывающегося зазора для еды. Но это была не болезненная дрожь испуга, как раньше. Этот звук заставил его сердце сделать сальто в груди, а руки начало покалывать в ожидании нежного, тёплого контакта, безопасного касания, которое исходило только от рук Стива. Он подошёл к двери, его пальцы постукивали от нетерпения, сердце истосковалось по прикосновениям, но рука охранника вопреки обыкновению не появилась сквозь щель. Вместо этого его голос был пронизан тем, чего Джеймс совершенно точно никогда раньше не слышал. — Привет, Джеймс. Мне нужно, чтобы ты принял предписанную позицию, ладно?* Джеймс моргнул. Эти слова звучали в его сознании как нечто, что он должен знать, чему он научился до того, как его память погрузилась во тьму, но это было так давно, что поначалу он не мог припомнить. Но внезапное, покрытое дымкой ощущение снова всплыло на поверхность. Ощущение рук на его теле, воздуха, проникающего через дверь, грубого бетона на щеке. Подобное положение означало, что он должен опуститься на пол и быть абсолютно покорным. Такая позиция значила, что он не мог атаковать или защищаться. И это означало, что Стив собирался зайти к нему в камеру. Джеймс почувствовал, как желудок скрутило спазмом от воспоминаний, которые он не мог распознать, но тело среагировало инстинктивно. Мышечная память взяла верх, и он встал на колени, опускаясь до тех пор, пока не оказался лицом на неровном полу, его пальцы сцепились на шее, а ноги скрестились на лодыжках. Чувство беспомощности расползалось по телу, заставляя его чувствовать себя раздражённым и больным. Его дверь открывалась только дважды с момента его задержания. Один раз — для первого — и единственного — медицинского освидетельствования, которое ему когда-либо предоставляли, и ещё раз — для обязательной тщательной проверки всех камер на предмет наркотиков, оружия или другой контрабанды. Доктор тыкал иголками и выворачивал суставы в его живой и металлической руке до тех пор, пока ему не пришлось сдерживать крики. Охранники, которые обыскивали его камеру, были столь же бессмысленно жестоки, как и все остальные. Но Стив не сделал бы ему больно. Даже в таком уязвимом положении, как это… Джеймс молился, чтобы он не сделал ему больно. Стив сквозь зазор увидел, как Джеймс опустился на пол, делаясь неподвижным, не несущим угрозы и тихим, и глубоко вздохнул. С предвкушением, несущимся по его крови, он отпер тяжёлую стальную дверь и потянул её к себе, невзирая на неподатливые петли. В первый раз он получил полное, ничем не ограниченное представление о заключённом: о его росте и телосложении, а также о худощавых, крепких очертаниях его мышц. Он ясно видел форму его мускулистых икр и бёдер, а также сильные, плавные линии замерших рук. Стив нервно облизал губы, не обращая внимания на клубившееся внутри тепло, и медленно вступил в мир Джеймса, почти загипнотизировано наблюдая, как его спина поднимается и опускается от каждого вздоха, как металлические пальцы сжимают живые, пока он держит их сцепленными на затылке. Кроме нескольких лёгких шевелений, заключённый был неподвижен и спокоен. Он даже закрыл глаза — колоссальное проявление доверия, которое Стив мог бы легко упустить из виду. Джеймс глубоко вздохнул, когда прохладный, свежий воздух просочился в камеру, соблазняя его запахом открытого пространства и свободы, но он по-прежнему оставался неподвижным. Дверь тихо заскрипела, а затем закрылась, снова блокируя прохладный воздух извне. Часть Джеймса чуть не обиделась на Стива за то, что тот закрыл дверь, но чего ещё он мог ожидать. Если бы он собрался бежать, у охранника было бы значительное преимущество, поскольку пришлось бы останавливаться и снова открывать дверь. Поэтому он заставил себя забыть о ложном ощущении свободы, витавшем в воздухе, и вместо этого сосредоточился на том, что вошло в его мир. Он слушал звук шагов Стива, раздающийся всё ближе и ближе, неспешный, словно чтобы не напугать его. Его дыхание стало сбиваться. Стив опустился на колени рядом с фигурой, лежащей ничком на бетонном полу. Он постарался успокоить дыхание и дать Джеймсу время, не говоря ни слова и не прикасаясь к нему. Он хотел, чтобы у заключённого была возможность приспособиться к его присутствию и близости. Это было его самое тесное взаимодействие с другим человеком за долгое время. Мгновение спустя Стив позволил неуверенной улыбке приподнять уголки его рта. По правилам он должен был начать процедуру сдерживания Джеймса сразу же, как только вошёл, но Стив не мог вынести мысли о том, чтобы сковывать его, пока тот не понял, почему это происходит. — Джеймс, я получил для тебя немного времени во дворе… — мягко сказал он, и внезапно грудь Джеймса расширилась, когда он судорожно вдохнул, а руки дёрнулись, соскальзывая с затылка. Но внезапно он вспомнил о требующейся неподвижности и выдохнул, и его глаза распахнулись. Медленно, чтобы не дать надзирателю никаких оснований сомневаться в своей покладистости, Джеймс повернул голову. Он делал это осторожно и выверенно, двигаясь, пока его щека не легла на бетон, а глаза глубокого стального цвета не увидели человека, стоявшего над ним на коленях. И что-то внутри Джеймса пошатнулось. Он хорошо знал ясные, небесно-голубые глаза Стива и то, как его губы, такие мягкие и розовые, превращались в добрую, искреннюю улыбку, но у него было мало представлений о том, каков Стив кроме этого. Его волосы были такими светлыми — словно мягкая золотая пряжа, словно пшеница или солнечный свет… Его руки выглядели такими же сильными и безопасными, как и его пальцы, когда он обхватывал ладонь заключённого, и Джеймс неожиданно обнаружил, что смеет задаваться вопросом, на что это похоже… когда эти руки полностью тебя обхватывают, каково это — быть всецело окутанным ощущением, пробежавшим по пальцам, когда Стив взял его за руку. Джеймс немного знал о безопасности, ещё меньше — о красоте и нежности, и весь его ограниченный опыт заключался в Стиве. Он ничего не знал о тех, кто стоял за ним, но для Джеймса Стив был самым ласковым, самым безопасным, самым красивым человеком, которого он когда-либо видел… и он снова и снова возвращал ему фрагменты потерянной жизни, которой, как Джеймс раньше думал, у него никогда больше не будет. — Я могу выйти наружу? — хрипло прошептал он, цепенея от неверия. Как это случилось? Почему Стив продолжал дарить ему эти блага… эти привилегии, которые все остальные рассматривали как нечто недостижимое для него? Почему, когда все остальные считали свежий воздух и книги слишком хорошими вещами для подобного человека, Стив предоставлял ему их так просто? Его разрушенный разум не мог этого понять, но истерзанное сердце исторгло слабый, отчаянный вздох благодарности. От недоверчивости в голосе Джеймса Стив ощутил, как уголки рта растягиваются в мягкую, обнадёживающую улыбку, и подавил желание нежно погладить его по спине. — Если хочешь, — подтвердил он, слегка кивнув головой. Джеймс почувствовал, как сердце наполняется отчаянной, болезненной надеждой. — Пожалуйста? — выдохнул он голосом, полным осторожного предвкушения. Но Стив никогда ни единого раза не издевался над ним. Он не предложил бы ему это только затем, чтобы тут же отобрать возникшую надежду. Секунду спустя хрупкий оптимизм Джеймса получил подтверждение, когда Стив кивнул и его глаза заблестели, словно тот сам горел желанием вывести его из камеры. Он был… он был рад за него, озарило Джеймса, и от этого сопереживания внутри него поселилось непривычное тепло. — Да, конечно. Я… я должен следовать определённым предписаниям, чтобы отвести тебя туда, но я обещаю — ты можешь выйти. За тёплыми искренними заверениями по пятам последовала вспышка неуверенности, и Джеймс почувствовал, как желудок свело из-за нерешительного выражения на лице Стива. — Тем не менее я должен сковать тебя, прежде чем вывести из камеры. Это было одним из требований, чтобы добиться этого для тебя. Джеймс сглотнул, успокаивая сжавшиеся внутренности. Всё могло быть намного хуже. Прошло много времени с тех пор, как его нужно было сдерживать, но… он мог с этим справиться… хотя бы для того, чтобы увидеть небо и подышать свежим воздухом. — Хорошо… — тихо согласился он, и во взгляде Стива появился оттенок гордости. — Я сейчас прикоснусь к тебе, ладно? Я буду говорить тебе обо всём, что делаю. Не хочу застать тебя врасплох. Джеймс только кивнул на это и приготовил свой хрупкий разум к тому, что его будут заковывать. Он мог с этим справиться. Ему просто нужно быть готовым. Однако в тот миг, когда кожа Стива коснулась его кожи, на него нахлынул некий странный покой, и он позволил охраннику взять свои руки и отвести их от шеи, сложив посередине спины. — Я надену манжеты на запястья, — вполголоса сообщил Стив, как и обещал. — Это стандартные наручники. Никаких сюрпризов, но они пристёгиваются через петлю на задней стороне твоего комбинезона. Стив внимательно наблюдал за Джеймсом, оценивая реакцию, но тот до сих пор оставался расслабленным и податливым под его руками. Губы Стива растянулся в лёгкой улыбке, и он ободряюще сжал прикованную руку заключённого. — Дальше я свяжу локти, — сказал он, скользнув рукой от запястья Джеймса к его локтю, чтобы тот мог проследить за происходящим, пока Стив протягивал ремешок через локти Джеймса, связывая их. Когда его руки расслабятся, локти по-прежнему будут естественно лежать на рёбрах, но ремни не позволят им двинуться дальше, ограничивая любой способ, которым он мог бы их использовать для насилия. Впрочем, не то чтобы Стив ожидал от него чего-то подобного. — Сейчас я так же свяжу твои лодыжки, хорошо, Джеймс? Он кивнул, и Стив опустился, чтобы пристегнуть его лодыжки, ограничивая диапазон перемещений до шагов длиной примерно в двенадцать дюймов. Для менее послушных заключённых это затруднило бы любой успех, если они попытаются бежать, а также устранило бы угрозу удара ногой. Как только Стив закончил с лодыжками, он просто позволил своим рукам мягко лечь на икры заключённого, поднимая взгляд на его лицо. Джеймс тревожно наблюдал за ним краем глаза, поскольку его угол обзора был неподходящим, чтобы смотреть так далеко вниз. — Пока всё в порядке? — спросил Стив, желая дать ему минутку, прежде чем продолжить. Джеймс быстро кивнул. По правде говоря, чем больше он ощущал сдерживание, тем сильнее возрастала лёгкая напряженность — он делался всё беспомощнее, но руки Стива на его лодыжках были тёплыми и мягкими, нежно потирая их, как будто удостоверяясь, что у него не нарушен кровоток в ногах. — Да, — сумел ответить он, вздохнув и закрыв глаза, доверяя себя нежному прикосновению Стива. — Я в порядке. Продолжай. Я… я хочу пойти. Кивнув, Стив осторожно поднялся от ног Джеймса к его голове. — Ладно, и последняя часть, Джеймс. Это просто защита от плевков. Джеймс молча подтвердил, и Стив с небольшим приливом жара в животе заметил, что тот слегка прикрыл глаза. Однако это не выглядело так, словно он отгораживался, и горло Стива сжалось, когда он опознал в этом простом действии доверие. Джеймс был уверен, что охранник не причинит ему вреда, даже когда тот связывал и сдерживал его. Потянувшись, Стив мягко провёл рукой над челюстью заключённого, на мгновение зависнув и осознавая, что практически касается его. Он осторожно дотронулся до щеки Джеймса. Кожа была грубой, с щетиной, ощущавшейся под ладонью, кости прочерчивалась под впалой кожей щёк. Боже, он был так красив… Стив совершенно не хотел портить эту красоту, но приказы его начальства были предельно ясны. Он никак не мог обойти это правило, поэтому достал из сумки сетчатый капюшон и осторожно провёл им по голове Джеймса. Джеймс почти расслабился, почти потерялся в ощущении руки Стива, нежно обхватывающей его лицо, когда ему на голову внезапно упала удушающая вещь. Его глаза распахнулись, а тело резко наполнилось паникой. Воспоминания взрывались в его голове, словно вспышки гранат, раздирая его психику образами и ощущениями: угрожающее, механическое жужжание… металл, смыкающийся вокруг его черепа… боль… белая, горячая, мучительная боль… Внезапно тело Джеймса, словно разлетающееся вдребезги стекло, дёрнулось в нежных руках Стива, из лёгких вырвался хриплый испуганный крик. Его голова яростно моталась из стороны в сторону, пытаясь избавиться от неизвестного предмета. Он перевернулся на спину, с жутким треском ударив ногами по металлической койке, его позвоночник выгнулся, и из тела вырвался очередной вопль. — Джеймс! — панический крик пронзил барабанные перепонки Джеймса словно раскалённая игла. Одного только звука голоса было достаточно, чтобы заставить его корчиться от боли. Страх превращал Джеймса в безумца, с широко распахнутыми, невидящими глазами он бился и скрёб головой по грубому бетону, пытаясь сорвать капюшон. Он снова был с Гидрой. Машина сомкнулась вокруг его черепа. Заставляя его забыть. Причиняя ему боль. * P.S. В оригинале было «feeding position» — «положение подачи», не знаю, как адекватно это перевести.