Total Institution

Путь от камеры до двора, казалось, занял целую вечность, но Стив предоставил Джеймсу всё время, в котором тот нуждался. Он собирался начать отсчёт нескольких драгоценных моментов свободы только когда они окажутся непосредственно на улице. Джеймс хотел рассмотреть всё. Каждый шаг, который уводил его от крошечного, ничтожного мирка, приносил что-то новое и непривычное в поле его зрения, и Стив позволял ему смотреть. Он позволял ему останавливаться, чтобы разглядывать сквозь сетку отверстий в плетёном капюшоне уходящие вдаль длинные коридоры, заполненные пустыми камерами, и маленькие стеклянные окошки, ведущие в запертые кабинеты. Как бы сильно ни ранили сердце Стива подобные мысли, он знал, что Джеймс реагирует так, словно это единственный раз, когда ему будет такое позволено. Для заключённого это был один короткий перерыв в плену, после которого он вернётся в камеру на всю оставшуюся жизнь, и Стив осознавал, что никакое количество заверений не сможет изменить эту убеждённость. Поэтому он позволял ему смотреть и растягивать минуты, потому что в действительности по прошествии всего этого времени Джеймс заслуживал каждой секунды, которую получал. Наконец Стив приблизился к двери, ведущей во двор. Одна его рука держала Джеймса за локоть, а другая лежала на электрошокере. Это было ради демонстрации, на случай, если их кто-то увидит, и более ни для чего. Стив никогда бы не поверил, что Джеймс попытается ему навредить, но ему нужно было поддерживать видимость ради блага всех вовлечённых лиц. Когда Стив потянулся к дверной ручке, ноги Джеймса затормозили, останавливаясь, и его локоть вырвался из руки охранника. Внезапный разрыв контакта напугал Стива, но когда он резко обернулся, выражения лица заключённого было достаточно, чтобы охладить острый, горячий прилив адреналина, который пронёсся у него в груди. Джеймс стоял в нескольких футах от двери с широко раскрытыми глазами и не дыша. Он уставился на дверь, охваченный неуверенностью, и Стив повернулся к нему, мягко восстанавливая их контакт и снова касаясь его руки. — Джеймс? — тихо пробормотал он, позволяя своему большому пальцу осторожно потереть его локоть через ткань комбинезона, как только огляделся по сторонам, убедившись, что поблизости никого нет. Стив снова взглянул на заключённого, и его сердце тихонько заныло, когда тот жадно подался навстречу прикосновению. — Джеймс… что не так? Тот быстро моргнул, делая глубокий вздох, его взгляд метнулся от Стива к двери, и потрескавшиеся красные губы осторожно приоткрылись. — Я… я не знаю, готов ли… Он столь долго находился в таком маленьком, ограниченном пространстве, и хотя его тело изнывало от желания почувствовать солнце и движение ветра, часть него свернулась в слабый, дрожащий комок страха. Что делать, если он не сможет с этим справиться? В самом начале их общения даже ярко-голубые глаза Стива причиняли ему боль. Они заставляли его вздрагивать, чувствуя, что сетчатка горит от насыщенности этого ясного цвета. В белом мире всплеск яркости практически перевозбуждал его. Что, если он сделает шаг за дверь и сломается? Что, если Стиву придётся его наказать? Что, если кто-нибудь другой увидит… кто-то гораздо менее великодушный применит к нему жестокое обращение из-за его неисправности? Он не мог… он был напуган. Ему так сильно хотелось увидеть небо, но он понятия не имел, как это повлияет на его измученный, истерзанный разум. Давление на локоть слегка возросло, и Джеймс поднял затравленный взгляд на охранника, а тот успокаивающе сжал его руку. — Всё будет хорошо… — ласково заверил Стив. — Я всё время буду рядом с тобой, и если это будет слишком, мы можем вернуться и снова попробовать в другой раз. Обещаю, там будем только мы с тобой. Если ты нехорошо отреагируешь, то обещаю, что поблизости никого не будет, чтобы это увидеть. — Ещё одно мягкое сжатие. — Только ты и я… — убеждал его Стив, и Джеймс почувствовал, как узел в груди немного ослаб. Возможно, это будет слишком. Возможно, он рассыплется на части. Но там будет Стив. Он и только он будет тем, кто окажется рядом, если с ним такое произойдёт. Стив… который не причинил боли, даже когда Джеймс бился и боролся против сдерживающего устройства… Стив, который приносил ему книги для чтения и протягивал руку сквозь дверную щель… Стив, который так нежно разговаривал с ним, когда он был напуган, и поглаживал его лицо сильными тёплыми руками… Джеймс тяжело сглотнул. Если с ним будет Стив… он будет в порядке. После долгих сомнений заключённый кивнул, и губы Стива изогнулись в мягкой, ободряющей улыбке, а рука вернулась к дверной ручке, пока другая всё ещё крепко держала его за локоть. — Готов? — вполголоса спросил он, наблюдая, как расправляются плечи Джеймса, а в глазах проявляется стальная решительность. Заключённый встретился с ним взглядом, резко кивнув, и Стив сделал то, что хотел сделать почти четыре месяца, в течение которых охранял Джеймса. Он повернул ручку и толкнул дверь, направляя его вперёд, навстречу солнечному свету. У Джеймса перехватило дыхание. Двор представлял собой всего лишь большой квадрат с высокими бетонными стенами и бетонным покрытием, расположенный под открытым небом и огороженный колючей проволокой, но для Джеймса это зрелище соперничало с садами царя Соломона. С отвисшей челюстью он сделал неуверенный шаг вперёд, поднимая глаза к небу — размытому и далёкому, слегка окрашенному в кремовые и оранжевые тона. На этот раз Вселенная была добра к Джеймсу. День был не таким жарким и ярким, как его камера, но и не таким холодным, как лёд, в котором долго хранили его истерзанное тело. Дело близилось к вечеру, и солнце находилось низко над горизонтом. Оно отбрасывало длинные, приятные, прохладные тени и заливало бетонный двор лучами тёплого оранжевого света, а воздух был чистым и свежим. Издалека доносились звуки из-за пределов тюрьмы — птиц, машин и шума листвы. Джеймс быстро моргнул, не в силах дышать. Задрав подбородок и открывая обзору всю свою великолепную шею, он упивался своим первым за последние четыре года взглядом на небо. Воздух ощущался прохладным и успокаивающим на его чувствительной коже, а свет оказался достаточно мягок для его измученных глаз. Он думал, что это отличие от привычного сведёт его с ума, но вместо этого внутри поселился покой — Джеймс и не знал, что способен испытывать такое чувство. Это был дар… это было что-то исключительно для его удовольствия, то, что не причиняло боли… Оно не причиняло ему боли… и его не накажут за то, что он окунётся в это с головой. Стив выпустил его руку, заперев за ними дверь во двор, и Джеймс медленно подался в сторону. Связанные ноги медленно понесли его прочь от Стива, и тот отпустил его без раздумий. Двор был безопасным и закрытым, и не было необходимости следить за каждым шагом Джеймса в то время, как он в первый раз за четыре года вкусил свободы. Охранник выпустил локоть своего подопечного, и тот медленно отошёл в сторону, запрокинув голову, приоткрыв рот и уставившись вверх. Он быстро моргал, его глаза были полузакрыты от естественного освещения, а бледная кожа внезапно загорелась оранжевым и золотым. Солнечные лучи отбрасывали блики, проходя сквозь пряди его длинных волос и густые мягкие ресницы. Свет блестел в ясной стальной голубизне его глаз, и Стив обнаружил, что пристально рассматривает красивого мужчину, находящегося под его опекой, пока тот вдыхал чистый воздух и впитывал нежные прикосновения солнца. Сердце Стива заныло. Джеймс был хорошим… Стив не мог объяснить, каким образом, но он знал это. Он не мог объяснить материалы судебного дела и кровь на его руках, но он знал… Джеймс был хорошим человеком… он был мягким и прекрасным, и он подвергался насилию дольше, чем Стив мог вообразить. Ему было невыносимо, что он не мог сделать больше, но это… это было началом. Медленно, по мере того, как его затапливало грузом и осознанием того, где он находился, Стив почувствовал, как его сердце замерло в груди, а губы Джеймса начали слабо подёргиваться. Его рот всё ещё оставался приоткрыт, но он больше не был безвольным. Глаза заключённого заблестели от болезненной, мучительной надежды и изумления, а губы растянулись в лёгкой улыбке, пока он смотрел на кремовые и оранжевые облака, лениво проплывающие над головой. Он улыбался… Джеймсу представился повод улыбнуться, и Стив удостоился чести это увидеть. Долгое время он просто стоял там, посреди двора, с откинутой назад головой, с грудью, расширившийся настолько глубоко, чтобы втянуть воздух во всю силу лёгких, что Стив был ошеломлён, как у него не закружилась голова. Мышцы Джеймса расслабились, руки свободно лежали на копчике, а рот застыл в этой лёгкой красивой улыбке, которая заставляла сердце его охранника дрожать от привязанности. Время шло, и Стив оставался у закрытой двери. Если Джеймс хотел провести свои драгоценные минуты, стоя посреди двора и глядя на небо, Стив не станет вмешиваться. Для движения будет другое время. Но в данный момент Стив просто позволял ему впитать всё это. Небо, солнце и облака превратились в сознании Джеймса в смутный миф, в отдалённое понятие, которое никогда не сможет его коснуться в наглухо запечатанном маленьком мирке. Но теперь небо простиралось высоко над ним — ласковое, огромное и доброе… Такое успокаивающее и недостижимое, и Джеймс на несколько коротких минут мог представить, что это всё принадлежит ему… внутри него что-то зашевелилось… мечтательная улыбка, чувство облегчения, благоговения и безопасности… эти ощущения мягко встряхнули несвязные воспоминания о его покрытом пеленой прошлом. Джеймс с осторожностью усвоил, что не каждое всплывающее воспоминание будет истязать его разум, хотя многие из них всё же это делали. Воспоминания о Гидре, о миссиях и убийствах, о крови на его лице и руках оставляли Джеймса дрожащим и обессиленным — он скрывал это от Стива. Но были и другие моменты. Были также и приятные воспоминания, и вид чистого, ясного неба заставил их всплыть внутри Джеймса, и от этого пальцы начало покалывать, а сердце чуть быстрее забилось в груди. — Стив? Его голос прозвучал так мягко… Джеймс не привык слышать собственный голос без тени страха, но в этот самый момент внутри него не было места для тревоги, и доверие, которое начал взращивать Стив, расцвело на свежем воздухе. Стив понял голову: голос Джеймса застал его врасплох. Прошло тридцать минут мирной тишины, и Джеймс казался… расслабленным… Это было приятно видеть. Слегка улыбаясь, Стив двинулся через двор, остановившись в двух шагах от своего подопечного. Тот не обернулся, чтобы взглянуть на него, его глаза по-прежнему были устремлены в небо через тонкую сетку капюшона. — Да? — тихо произнёс Стив, испытывая облегчение, когда Джеймс не вздрогнул. Иногда он всё ещё вздрагивал; это был глубоко обусловленный страх, который слишком укоренился, чтобы от него можно было избавиться всего за несколько месяцев. Но не сегодня… сегодня был первый раз, когда Джеймс вообще не выглядел испуганным. Выражение его лица было мягким и доверчивым, он смотрел на облака, а не был сфокусирован на охраннике. При звуке тихого ответа Стива заключённый бесшумно выдохнул. Это воспоминание было неоспоримо. Оно было правдиво. Это было правильно, и что-то внутри звало его поделиться этим со Стивом. — Джеймс — это правильно… — негромко сказал он, очень медленно отводя глаза от второй самой прекрасной вещи, которую он когда-либо видел, мягко обращая свой взгляд к первой. — Моё имя… Сейчас я полностью его помню. Стив моргнул, дыхание замерло у него в груди. Выражение, которое читалось в глазах Джеймса, не было похоже ни на какое другое, виденное им раньше. Раньше это был страх, травма и вымученная покорность. Теперь же всё это и не ушло без остатка, но в первый раз в этих глазах появилась также и искорка стойкости. У него было имя. Своё собственное имя, а не номер или прозвище. Он был человеком, и Стив лишь надеялся, что Джеймс начинает понимать, что заслуживает достойного обращения. — Ты помнишь своё полное имя… — Стив расплылся в улыбке, и ему потребовалось собрать все силы, чтобы не утянуть Джеймса в тёплые, крепкие объятия. Он достиг такого большого прогресса… он так хорошо справлялся… Джеймс потупил взгляд, его подбородок опустился, но слабая улыбка бунтарски продолжала держаться на губах, и он слегка кивнул из-за защитной сетки. От выражения его лица сердце Стива, кажется, собиралось растаять в груди. Губы заключённого открылись, закрылись и снова неуверенно открылись. Ему хотелось этим поделиться. Джеймса никогда не охватывало подобное желание — желание рассказать Стиву эту личную вещь о себе, но он хотел этого… Ему так сильно хотелось, чтобы Стив узнал его имя, но тот не спрашивал, и ему приходилось бороться с собой изо всех сил, чтобы сказать что-то, о чём его не просили. Но эту маленькую искорку устойчивости против его программирования укрепила свобода, испытанная им во дворе, и то хрупкое доверие, которое Стив выстроил с ним за эти несколько месяцев. И Джеймс рискнул: — Джеймс Бьюкенен Барнс… Чего меньше всего ожидал Стив, так это того, что Джеймс ему расскажет. Он сам просил Джеймса делиться с ним, если тот что-нибудь вспомнит, в надежде, что сможет этим воспользоваться, чтобы ему помочь, но эти слова прозвучали настолько тихо и неожиданно, что разум Стив уловил только окончание, и его мысли резко пришли в движение, пытаясь заполнить пробелы, которые он упустил. — Как… — тихо переспросил Стив, в ужасе от того, что Джеймс доверил ему своё имя, а он прослушал. — Джеймс Б… Бак? Прости… Стив почувствовал, как его лицо захлестнуло жаром, а внутри поднимается чувство горького разочарования. Как он мог пропустить его имя? Но Джеймс просто поднял свои красивые серо-голубые глаза, глядя на него, а его губы слегка дёрнулись. — Бьюкенен, Барнс, — пробормотал он, и это имя звучало всё более правильно с каждым разом, когда он его произносил. И потому, что ему было позволено и ему не причинят боль за то, что он это говорит, Джеймс назвал его снова: — Джеймс Бьюкенен Барнс. Стив кивнул, уясняя и запечатлевая это имя в памяти, и наклонил голову, чувствуя, как морщится лицо. — Хорошо, — мягко сказал он, чувствуя себя ужасно из-за того, что исковеркал имя в первый раз, когда Джеймс на своей памяти впервые назвал его другому человеку. — Я это запомню, прости, Баки… я… я имею в виду, приятель*, я… — лицо Стива искривилось при мысли о том, что он снова облажался. Взгляд Джеймса сфокусировался на Стиве, замечая болезненное выражение лица, и на мгновение происходящее потеряло для него смысл. Это не укладывалось в типичный диапазон эмоций, демонстрируемых куратором, на секунду сбив Джеймса с толку, прежде чем его пронзило осознанием. Стиву было плохо. Он чувствовал себя плохо из-за того, что напутал с его именем… Джеймсу почти захотелось заплакать… К нему когда-нибудь относились подобным образом? Кто-нибудь в его жизни когда-либо обращался с ним как с личностью? Как будто его человечность была священной, а не являлась помехой… Для Джеймса использовали кодовые имена и комбинации чисел. Его называли «солдат», «оно», «эта штука»… и никогда по имени… и теперь в его жизни необъяснимо появился этот человек… этот нежный, великодушный человек, который не только рассматривал его как личность, но и был на самом деле расстроен тем, что неправильно назвал его имя… И неожиданно Джеймс почувствовал что-то, чего, судя по воспоминаниям, никогда не ощущал раньше. Внезапную потребность увидеть улыбку Стива. — Баки… — тихо повторил он оговорку, и его грудь сжалась от неуверенности. Он был на грани отчаяния, когда рот Стива сжался в линию, а глаза зажмурились. Джеймс посмотрел на охранника и отвёл глаза, а затем взглядом скользнул по бетонному полу к его ботинкам, прежде чем снова растянуть губы в лёгкой улыбке: — Мне, в общем-то, нравится… P.S. Bucky и buddy (приятель) созвучны. Наверное, именно поэтому мозг Стива и выдал «Баки» по созвучию с «Бадди». (ИМХО — это самая прекрасная и трогательная история возникновения прозвища «Баки» на моей памяти).