Total Institution

Баки уставился на двоих, сидящих напротив него, его рот бессильно приоткрылся, тело оцепенело, а сердце… боже, он отчаянно желал, чтобы его сердце тоже оцепенело. Он хотел, чтобы оно окаменело, потому что его пронзала взрывная, разрушительная боль, настолько сильная, будто грудная клетка разрывалась. Он ощущал себя так, словно она ломается прямо изнутри, пронзая каждый дюйм его искромсанного сердца, и единственная мысль, которая смогла просочиться сквозь его израненный разум, была о том, что всё это не могло быть правдой. Слепой адвокат говорил тихо и мягко, но не подслащая горькую правду. Он рассказал ему, что Стив ушёл… что его уволили и он не сможет с ним увидеться… Стиву не разрешат вернуться в тюремный комплекс и тем более не пустят его на встречу с особо опасным заключённым. Теперь Стив был гражданским лицом без каких-либо притязаний на Баки. Он больше не был его обработчиком, его охранником, его попечителем, и Баки отдадут кому-то другому, кому он никогда не сможет доверять, кому он никогда не сможет вверить себя, не сможет ожидать, что ему не причинят боли. Баки не позволят испытать кратких мгновений свободы, насладиться маленькими радостями того, что ему приглушают свет или дают держаться за тёплую, надёжную руку. Но это не могло быть правдой… Стив не мог уйти… Баки почувствовал, как весь его организм пронизывает холодное оцепенение. Грудь застыла, сердце болезненно замедлило ход, по телу распространялся холод, похожий на смерть. И на этот тяжкий миг мир остановился, прежде чем из опустошённого сердца Баки кровавым вязким потоком начала выплёскиваться агония. — Нет… Это единственное слово прозвучало тихо и прерывисто. Лицо Баки сделалось отрешённым и мертвенно-бледным, когда слова адвоката просочились сквозь его кожу и распространились по кровотоку, словно яд. Стив не мог уйти… Он… он был нужен ему… Стив не заслуживал того, чтобы его выгнали. Это было нечестно… — Нет… — повторил Баки, и его голос дрогнул, когда он поднял взгляд на Мэтта. Боль наполнила его истекающую кровью душу подозрительностью и агрессией, и брови заключённого нахмурились, а голова дёрнулась в резком взмахе. — Нет… Он не мог… Он обещал… — настаивал Баки, потому что для его искажённой, повреждённой психики Стив был непогрешимым существом. Если Стив пообещал никогда его не оставлять, ничто в мире не могло этого нарушить. А это означало, что единственным вариантом было поверить в то, что два незнакомца ему лгали. Тело сжалось в пружину от злости и напряжения, путы всё сильнее натягивались вокруг груди и рук, мышцы бугрились под кожей. — Джеймс, — Мэтт говорил твёрдо, в его голосе звучало предостережение, но не было ни капли злости. — У Стива не осталось выбора. Его освободили от должности. Он не решал вас оставить или нарушить своё обещание, но это не меняет того факта, что он не может вернуться к вам прямо сейчас. Он произнёс это ровным тоном. Верил ему заключённый или нет, это было правдой, и чем раньше тот сможет её принять, тем скорее они смогут начать работать над его освобождением. Возрастающая паника была здесь не к месту, и как бы бесчувственно это ни выглядело, правда отчасти была очень необходима. Потому что истина заключалась в том, что в настоящее время Стива не было в жизни Баки и единственный способ это исправить — освободить его. А для этого им с Фогги нужно иметь возможность выполнять свою работу. — Стив делает всё, что в его силах, извне, — продолжал Мэтт, прислушиваясь к быстрому, паническому стуку сердца клиента. — Когда мы разговаривали, он был расстроен и переживал за вас. Он хочет, чтобы вы поняли: он никогда бы вас не покинул. Но он также хочет, чтобы вы стали свободным, и если вы позволите мне и моему партнёру вам помочь, у нас, возможно, получится это сделать. Баки резко вскинул взгляд, и вспыхнувшая в отношении двух адвокатов агрессия истлела и превратилась в неприкрытую боль и беспомощность. Он отвёл глаза, его мышцы обмякли, лицо исполнилось страданием. Баки беспомощно уставился на свои колени, его сердце разрывалось, глаза начало щипать от слёз. Это было несправедливо… Как он мог довериться этим людям? Как он мог столкнуться со всем этим лицом к лицу без Стива? По опыту Баки все вокруг подпадали под подозрение: у каждого были свои мотивы и планы, и каждый с большой вероятностью мог причинить ему боль. Стив был единственным исключением, а теперь он ушёл… И Баки должен был передать им крошечный, хрупкий клочок доверия, который помог ему обрести Стив? Для него это было столь же неразумно, как и усиливающаяся паника Баки для его адвокатов. Они очутились в тупике. Они не в силах были преодолеть этот очаг напряжённости. Потому что Мэтт и Фогги ничего не могли сделать без сотрудничества Баки и его минимального доверия, а Баки был слишком сильно травмирован своим прошлым и опустошён из-за потери Стива, чтобы отпустить себя и довериться. Он ухватился за это доверие и прижал его к кровоточащему сердцу, возведя толстую стену, чтобы отгородиться от единственных людей, которые могли бы ему помочь. Он просто хотел свернуться в комок и рыдать… Он просто хотел услышать нежный, обнадёживающий голос Стива и ощутить его успокаивающие руки на своём теле… Он просто хотел Стива… Он просто хотел Стива… Мэтт сжал губы в тонкую линию. Он мог почувствовать отношение клиента к происходящему. Заключённый источал агрессию и недоверие, и Мэтту не нужно было его видеть, чтобы понять, что его глаза сверлили адвокатов, а грудь лихорадочно поднималась от рваных вздохов. Но Мэтт помимо всего этого знал, что человек, сидящий напротив него, в самой глубине своего существа был очень и очень напуган. Стив был его единственной связью хоть с каким-то чувством безопасности и благополучия, а теперь эта связь исчезла. Баки оказался отрезанным от него и пустился в плавание по бесконечному и жестокому морю неуверенности и разрушенного доверия. Каким-то образом, даже соблюдая дистанцию, Мэтт должен был восстановить эту связь, чтобы у них появилась надежда помочь этому сломленному человеку. Он слегка наклонился вперёд, складывая руки на столе, несмотря на недобрый, мятежный взгляд, который бросал в его сторону клиент. — Джеймс, ты хочешь Стива? Ты хочешь снова его увидеть? Баки почувствовал, как эти слова бьют словно раскалённая кочерга. Он дёрнул подбородком, и сетчатый капюшон вокруг его головы зашевелился. Конечно же, он хотел… Стив был всем, чего он желал, и этот укол в его истерзанное сердце будто дал сигнал мучительной боли потоком хлынуть внутри Баки. Он прикусил кончик языка, пока не почувствовал вкус крови. Эти незнакомцы не увидят, как он плачет. Они никогда не поймут, что сделал для него Стив. Они ранили его. После долгой паузы Баки резко кивнул. Его живот свело спазмом. Фогги слегка наклонил голову в сторону коллеги. — Он кивнул, — тихо произнёс он, и взгляд Баки, наполненный агрессивной подозрительной растерянностью, устремился к нему, прежде чем он вспомнил о незрячих глазах за тёмными очками. Мэтт слегка кивнул партнёру в знак благодарности, прежде чем вновь повернуться к Баки. — Дело в том, мистер Барнс, что если вы хотите вернуться к Стиву, нам нужно ваше сотрудничество. Нам нужно поделиться с вами многими юридическими процедурами, и необходимо, чтобы и вы поделились с нами всем, что знаете о себе и о своём пребывании в Гидре. Если мы не сможем справиться с этим как ваши юридические советники, то мы зайдём в тупик. Мэтт сделал секундную паузу, слушая едва различимые изменения в состоянии Джеймса. Он подождал, пока тот не сосредоточит внимание, пока его сердцебиение хотя бы чуть-чуть не замедлится, и снова заговорил. — Стив пришёл к нам, потому что ему нужна была помощь, чтобы восстановить справедливость. Он собственноручно выбрал нас из всех фирм в этом штате, а это значит, что Стив доверяет нам о вас позаботиться. — Мэтт слегка наклонил голову, но его невидящий взгляд всё ещё был направлен прямо в лицо Баки. — Стив невероятно хорошо разбирается в характерах. Он разглядел ваш, даже когда все говорили ему, что вы бессердечный убийца. И если вы верите в эту способность, то позволите мне и моему компаньону помочь. Баки обнаружил, что его взгляд устремлён на лицо слепого, тело дрожит от страха и нерешительности, а живот свело ещё сильнее. Он никогда не задумывался об этом раньше… но мысль о том, чтобы довериться двум незнакомцам, даже собственноручно выбранных Стивом, по-прежнему заставляла голову Баки кружиться от страха. Он издал дрожащий вздох, его брови нахмурились, губы дрогнули от невысказанных слов, а горло сдавило от сдерживаемого рыдания. Фогги заёрзал. — Давайте начнём с простого, — предложил он, открывая верхнюю папку. — Мы можем поговорить об общей информации и в конечном итоге о доказательствах, но прямо сейчас давайте просто побеседуем о процессе? Мэтт повернулся к Фогги, дёрнув уголком рта, и одобрительно кивнул. — На первом этапе мы рассчитываем добиться для вас апелляции, которую мы уже направили окружному прокурору. По сути, это заявление и доказательство того, что в нашем распоряжении достаточно улик, чтобы отменить ваш последний приговор и повторно рассмотреть ваше дело. Это первый шаг. Одобряете? Это обращение было таким обыденным, что Баки поднял взгляд, и на его лице промелькнуло смущение. Это было слишком. Его лихорадило от потери Стива, он боролся со страхом подпустить этих двоих достаточно близко, чтобы они смогли причинить ему боль. Он очень сомневался насчёт того, чтобы дать им хоть какую-то почву под ногами… Баки боялся, что они станут требовать всё больше и больше, пока не окажутся способны достичь его разбитого сердца, а туда он хотел пускать только Стива. Но собеседник продолжал смотреть на него ровным и твёрдым взглядом, и Баки нерешительно, едва заметно кивнул ему. Он был недоволен этим робким движением, но Фогги лишь кивнул в ответ, и выражение его лица смягчилось. — Хорошо. После апелляции начнется повторное рассмотрение. Вы предстанете перед другим судьёй, и суд присяжных вынесет приговор в рамках действующего закона. Самая большая опасность для вас заключается в том, что ничто не мешает судье приговорить вас к такому же суровому или даже более суровому наказанию, чем в этот раз, если не брать во внимание ваши доказательства и свидетельские показания. Поэтому очень важно, чтобы мы сделали их настолько вескими, насколько это возможно. Сейчас вас уже приговорили к пожизненному заключению, так что, к счастью для вас, ситуация не может стать намного хуже, но если хотите освободиться… если хотите вернуться к своей жизни и к Стиву… вам нужно работать с нами. Вы можете это сделать? Как половина вашего совета по правовым вопросам, я настоятельно это рекомендую. Баки глубоко вздохнул, нерешительно облизнул потрескавшиеся губы и опустил голову. В том, что говорил этот человек, был смысл… У Баки не было жизни, к которой можно вернуться, но он был прав насчёт Стива, и ситуация накрыла его, словно холодный, влажный туман. Для большинства людей решение было бы простым и хотя бы отчасти приятным; подчинившись, он мог бы стать свободным и вернуться к человеку, от которого так сильно зависел. Но для Баки это была мрачная и пугающая перспектива — обнажить своё тщательно оберегаемое сердце перед незнакомцами и положиться на удачу в том, вернут ли его Стиву или причинят боль, как и все остальные ранее. Для Баки шансы на то, что эти люди окажутся теми, кто действительно хочет ему помочь, были ничтожными, но… как бы маловероятен ни был этот шанс, существовала вероятность вновь увидеть Стива… поэтому что же ещё он мог сделать? Баки медленно перевёл измученные глаза на адвокатов. Его взгляд блуждал из-за боли, недоверия и страха, но тем не менее, не сдержав рваный лихорадочный вздох, он заговорил. — Что я должен сделать? Это был первый прорыв, которого добились Мэтт и Фогги с тех пор, как вошли в комнату, и Фогги бросил взгляд на компаньона. Но Мэтт просто коснулся его колена под столом. Его лицо по-прежнему было обращено к Баки. — Начните настолько издалека, насколько сможете. Каждая мелочь пригодится. *** Баки потребовался почти час, чтобы, следуя подсказкам, шёпотом выдавить два или три слова, и ещё час, чтобы скупые осторожные фразы начали превращаться в целые предложения. Но слово за слово — и с его сухих, потрескавшихся губ начали срываться значимые сведения, а его серые глаза стали тусклыми и остекленевшими. Он переломил ситуацию. Но он переломил её совершенно неправильно. Вместо того чтобы наконец освободиться от болезненного грызущего ужаса и довериться адвокатам, Баки погрузился в слепое, беспомощное повиновение. Стив ушёл, а это означало, что теперь данные люди были его обработчиками… Нет, новый охранник станет его обработчиком, а эти люди были его техниками… Они задавали ему бесконечные вопросы и делали записи в бумажных блокнотах, копались в файлах и спрашивали его об эмоциональных и психических реакциях на информацию. Они были его техниками, и поэтому Баки им подчинялся. Ответ «нет» был неприемлем, и когда погружение в глубины воспоминаний начало вызывать пульсирующую боль в голове, Баки тщательно скрыл любые признаки дискомфорта. Он сохранял нейтральное выражение лица и сосредоточился на том, чтобы отрегулировать своё сердцебиение. Слепой адвокат в тёмных очках реагировал по-разному в зависимости от ритма его сердца, чем беспокоил Баки до глубины души. Однако он подавил и эту реакцию. Он отпустил Баки. Он выкинул из головы человека, к которому нежно вернул его Стив, и снова стал Активом. Он отвечал невыразительно и без колебаний, пока более чуткий, уязвимый человек, которого вытащил на поверхность Стив, рыдал и вздрагивал, будучи запертым внутри. Баки чувствовал себя так, словно прямо ему в мозг заливали кислоту, он кричал и плакал, желая передышки, в то время как Актив продолжал отвечать тихим, спокойным голосом, с безжизненным. отстранённым взглядом. Он просто хотел спать… Стив знал, какие вопросы сработают с Баки. Он хорошо с ними справлялся, но только до тех пор, пока не становилось больно вспоминать. Стив задавал ласковые вопросы, а затем сбавлял обороты, не стремясь копать глубже. Адвокаты не знали этого. Мэтт не мог узнать такие вещи при строго контролируемом сердцебиении клиента. Поэтому они продолжали спрашивать. Душевная мука от вызванных в памяти картин того, что сделала с ним Гидра, и от копания в осколках разрушенного прошлого была хуже, чем практически любая физическая боль, которую он испытывал в течение долгого времени. Она была хуже, чем перцовые баллончики и химические ожоги. Она была хуже, чем когда его били электрошокером или оставляли в нечеловечески яркой камере и уровень освещённости поднимался всё выше и выше… Он почувствовал давление на глазные яблоки и пульсирующую боль в челюсти. Голова горела огнём, обжигающим пламенем, и всё, что хотел сделать Баки, — это зарыдать… Но Актив продолжал отвечать на вопросы, механически, как и должен был, запирая на замок измученного, перепуганного человека глубоко внутри себя, там, где его не смогут увидеть техники. *** Что-то было не так, но Мэтт не мог понять, что именно. Они с Фогги сидели напротив своего клиента уже почти три часа, разбираясь с потоком свидетельств, показаний, доказательств и воспоминаний. Поначалу было трудно добиться того, чтобы он заговорил. Джеймс был напуган, подозрителен и расстроен, но в какой-то момент внутри него будто щёлкнул переключатель. Мэтт надеялся, что это было крохотным зачатком доверия. Джеймс начал говорить с ними более свободно. Но чем больше он говорил, тем больше Мэтт осознавал, что изменилось что-то ещё. В нём не было эмоций. Его сердцебиение стало ровным… Но это произошло не бессознательно. Мэтт мог точно это сказать, хотя ритм сердца оставался совершенно одинаковым. Их клиент начал контролировать частоту сердечных сокращений, и из его голоса словно выкачали все эмоции. Он оставался неизменно безропотным, и поначалу Мэтт решил не тратить на это время, потому что они получали информацию, в которой нуждались для помощи этому человеку. Джеймс раскрыл всё, что только мог вспомнить о Гидре и обо всём, что они с ним сотворили… Обо всех вещах, которые они заставили его сделать. Это было ужасно. Мэтт сохранял нейтральное выражение лица, прислушиваясь вполуха к тому, как учащается и замедляется сердечный ритм его партнёра, пока Джеймс ровным голосом озвучивал разрозненные фрагменты воспоминаний. Совсем немногие из них были полными, но он говорил о том, как его держали связанным в течение многих дней, как он частично находился в сознании, пока техник костной пилой убирал то, что осталось от его левой руки. Он говорил об инъекциях, которые заставляли тело гореть огнём от изнанки вен до самой глубины костей, в то время как его разум вызывал ужасающие галлюцинации о коже, слезающей с мышц, о наползающих тенях, которые скользили мерзкими, мокрыми языками по его горлу и телу. Их обвиняемый обращался к смутным воспоминаниям о наказаниях любого характера. Он невозмутимо рассказывал о своём использовании в качестве Актива; о том, как он был снайпером, солдатом на позиции, шпионом, подопытным или сексуальным объектом. Когда адвокаты мягко направляли его, заключённый, не выражая никаких эмоций, предоставлял им описание ситуации и примеры. И именно это и начало беспокоить Мэтта. Травмированный человек не начал бы в красках описывать такие вещи, которые поведал им Джеймс. Он подвергался пыткам, физическим и психологическим. Его насиловали, использовали в качестве лабораторной крысы и вынуждали убивать. Его тело было модифицировано без согласия, а его жизнь — всё, что он любил, и всё, что делало его индивидуумом, человеком… было вырвано из него насилием и манипуляциями… И он рассказывал им это, даже не вздрогнув. Внезапно Мэтт начал понимать, почему их клиент столь интенсивно сосредоточился на контроле собственного сердечного ритма. Всё происходящее воздействовало на него так же ощутимо, как и на любого другого человека, если не больше, учитывая его хрупкую психику… но Джеймс скрывал это от них. Словно раненый зверь, он прятал душевные и эмоциональные муки как раз из-за того, о чём они догадались с того момента, как сюда вошли. Джеймс их боялся.