Total Institution

Фогги отложил документ, с которым уже поработал, во вторую стопку, достал ещё один из первой и открыл его. — Хорошо… — пробормотал он, усталый после нескольких часов работы и тихого, монотонного голоса клиента. — Давайте продолжим. Мне кажется, мистер Барнс, на цифровых записях из… Прежде чем он смог продолжить, Фогги почувствовал лёгкое, словно перышко, прикосновение к запястью и запнулся, поглядывая на партнёра. Кончики пальцев Мэтта касались его руки. Его рот был плотно сжат, лицо исказилось от беспокойства, и рука Фогги неуклюже замерла на переворачиваемой странице. — Из… гм… — Фогги дважды моргнул и поднял взгляд на человека, который с каменным лицом сидел напротив них, привязанный к стулу. — Гм… мистер Барнс, мне нужно переговорить с партнёром, если вы позволите. Заключённый едва ли моргнул, когда адвокаты поднялись на ноги и закрыли за собой дверь. Выйдя из крошечной комнатки. где они работали, Мэтт повернулся к партнёру. — Фогги, мы должны завершить эту сессию. Прямо сейчас, — сказал он, отслеживая приглушённый звук сердцебиения клиента через закрытую дверь. В ту же секунду, как за ними захлопнулась дверь, оно стало беспорядочным. Фогги посмотрел на него, и его взгляд снова устремился через окошко двери к оставшейся небольшой стопке документов. — Мэтт, — возразил он. — Мы почти закончили. Мы разберёмся с оставшимися документами и сможем заставить колесо завертеться. Но Мэтт качал головой, сжимая губы. — Фогги, поверь мне. Все эти кошмарные вещи, о которых он нам рассказывал, — они случились с ним. Он их помнит. Думаешь, он просто на них не реагирует? Он отрегулировал своё сердцебиение, поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы заметить. Думаю, мы слишком сильно на него надавили и уже давно пересекли черту. Он очень напуган и растерян, но не хочет, чтобы мы об этом узнали. Фогги нахмурился и снова взглянул на дверь маленькой комнатки. — Чем раньше мы с этим покончим, тем скорее он отсюда выйдет. Мы же этого хотим, верно? Мэтт, мы пытаемся освободить этого парня… — запротестовал Фогги, разум которого был настроен на нужный лад, но сердце не откликалось на смысл слов партнёра. Мэтт поморщился, качая головой. — Нет, — твёрдо сказал он. — Мы остановимся. Немедленно. Он боится нас, Фогги. Иначе почему он так себя ведёт? Подумай об этом. Его практически столетие контролировали, использовали и заставляли выполнять приказы, не задавая вопросов, и теперь два человека, которых он не знает и которым не доверяет, спрашивают его о деталях жизни, которую он едва помнит. И это ужасно. Поэтому у него остаётся только два варианта: либо он закрывается и отказывается отвечать, даже если будет уверен, что ему причинят боль… либо он подчиняется приказам, — его голос затих, становясь мягче, пока осознание величины психологической травмы их клиента медленно проникало в настроенный на деловой лад разум Фогги. Губы того сжались, брови нахмурились, взгляд наполнился беспокойством. Мэтт наклонил голову: — Как ты считаешь, что он будет делать? Фогги постоял молча, а затем глубоко вдохнул и кивнул: — Ты прав. Нужно расходиться. Придём в другой день. Мэтт кивнул в знак согласия и сжал плечо Фогги. Адвокаты вернулись в душную маленькую комнатку. — Мистер Барнс, — сказал Мэтт ровным голосом, оставаясь стоять, сложив руки перед собой, — Мы сожалеем о том, что задержали вас так надолго, мы потеряли счёт времени… — Пусть лучше Джеймс верит, что его тактика удалась. Это спасёт его от чувства вины и страха. — Мы с партнёром решили, что для нас будет лучше разобраться со всем остальным в другой раз. Баки глубоко внутри едва не зарыдал от облегчения. У него всё болело. Всё в нем саднило, тряслось и всхлипывало от каждого нового ряда вопросов, которые вынужден был терпеть его измученный разум. Но они закончили… Техники закончили бередить его душу. Они прекратили делать свои записи и задавать вопросы, на которые он отвечал с вынужденным смирением, хотя даже попытка вспомнить причиняла страдания. Ему стало известно о неизвестных ранее вещах, поскольку техники перерывали окровавленные, раздробленные остатки его разума, зарываясь пальцами в открытые язвы и вскрывая ногтями загнившие, полузакрывшиеся раны. Это было пыткой, которую он не ощущал с тех пор, как его арестовали после Гидры… Но внешне Актив моргнул пустыми, мёртвыми глазами, переводя взгляд на второго адвоката. Фогги склонил голову в подтверждающем кивке и слегка улыбнулся. Эта улыбка не была самонадеянной или чересчур дружелюбной, но она была доброй и обнадёживающей. Как только ему указали на скрытые страдания клиента, Фогги испытал тяжёлое чувство вины и ответственности, осевшее грузом внутри, и всё, чего он хотел, — каким-то образом это исправить. — Мы назначим другое время, чтобы прийти и поговорить с вами. Сегодня вы позволили нам многое узнать. Этим можно будет воспользоваться, чтобы помочь вам добиться справедливости, которой вы заслуживаете. Мы поможем вам выбраться, — добавил Фогги мягче, стараясь дать этому измученному человеку понять, зачем его подвергли таким сильным терзаниям. Но ободряющим тоном он не добился ничего, кроме безразличного кивка от клиента, прежде чем тот покорно опустил взгляд. Фогги бросил тяжёлый, виноватый взгляд на партнёра, прежде чем легко коснуться костяшками пальцев его локтя, и Мэтт кивнул. — Мы будем на связи, мистер Барнс, и ещё раз благодарим вас за сотрудничество, — тихо сказал Мэтт, прежде чем они с Фогги развернулись и с неохотой покинули помещение. Фогги тихо прикрыл за собой дверь, жестами указав охраннику, находящемуся снаружи, что они закончили. — Ну… теперь я чувствую себя ослом, — его преувеличенно бодрый голос скрывал подлинную боль, которую он испытывал от того, что не распознал за маской Баки сложных мотиваций. Ему нравилось считать себя акулой, безжалостным бизнесменом в своей области, набивающим себе карманы и помогающим невиновным, если первое сопутствует второму. Но Мэтту лучше других было известно, что у Фогги доброе сердце. И Мэтт лучше, чем кто-либо, знал, что эта встреча его расстроила. Он сжал плечо партнёра, притягивая его ближе, и его губы изогнулись в напряжённой, печальной улыбке. — Мы будем более предупредительны, но, если не останется ничего другого, мы компенсируем это, вытащив его отсюда так быстро, насколько это в наших силах, — сказал он тихо, прежде чем хлопнуть Фогги между лопаток и убрать руку в карман. — А теперь я позвоню Стиву и сообщу ему о прогрессе… и неудаче. *** Он пробыл один в комнате меньше минуты, прежде чем, с яростным грохотом хлопнув дверью, вошёл человек. Баки внутри него съёжился от слепого страха, но Актив не дрогнул. Актив смотрел в никуда мёртвым взглядом, оставляя перепуганного, растерянного человека запертым внутри; больного, измученного и не желающего ничего, кроме как свернуться калачиком в объятиях единственного человека, который ни разу не причинил ему боли, и заснуть. Но крошечный кусочек счастья, за который он цеплялся… единственный кусочек счастья, который хранила его фрагментарная память, вырвали у него без остатка. Стив ушёл, и его заменили на того, кто злобно ворвался сюда, на человека, который будет относиться к нему так же, как и любой обработчик ранее, — с жестокостью, наплевав на его условия и на жизнь в целом… Баки никогда раньше не видел человека, который заменил Стива. Тот был высоким и крепким, с мощными, бросающимися в глаза мускулами. Его волосы были тёмными и коротко подстриженными, он носил форму охранника, однако он небрежно покачивал рукой с электрошоковым пистолетом, который должен быть у него на поясе. Он выглядел так, словно изнемогал от желания им воспользоваться при малейшем предлоге, почти благоговейно поглаживая большим пальцем курок. Очевидно, для него оружие предназначалось, чтобы внедрять контроль и порядок, а не бесполезно болтаться на поясе. Он подошёл ближе, буквально сочась самоуверенностью и злым умыслом. — Итак, — сказал он низким и мощным голосом, и его речь звучала как продолжение будничной беседы, но в ней ощущалась насмешка. — Ты Зимний Солдат, о котором я так много слышал. Звук шагов охранника медленно обогнул спинку стула Баки, прежде чем он опять неспешно двинулся вперёд, и его взгляд заскользил по связанной фигуре, буравя сетчатый капюшон и бесстрастное лицо заключённого. Охранник слегка пожал плечами, и каждое его движение отдавало неискренностью и издёвкой. — Я слышал, что это ты стоял за убийством Кеннеди… Что ты убрал этого изобретателя, э... Старка… Да, точно, Говарда Старка. Я слышал истории о целых армейских базах… погибших охранниках, стоявших по периметру, и о других, которые все до единого лежали в казармах со вскрытым горлом. Взгляд его тёмных злобных глаз сместился, и охранник медленно повернулся, изгибая губы в ухмылке, донельзя непохожей на нежную, ласковую улыбку, которую дарил ему Стив. — Но знаешь что? — усмехнулся он, шагая вперёд и внезапно тяжело опуская подошву на сидение стула между бёдрами Баки, болезненно вжимая носок ботинка между его ног и наклоняясь, ещё больше вторгаясь в личное пространство заключённого. — На самом деле я немного разочарован. Я ожидал большего. Я ожидал от тебя некоторой мужественности. Мне выпала привилегия охранять самое смертоносное оружие Гидры… а оно оказалось смазливым мальчишкой. Актив смотрел прямым, неподвижным и немигающим взглядом, просто стараясь дожить до того мига, когда он сможет остаться один. Слова нового охранника окатили его словно волной, заставляя чувствовать себя мертвым и опустошённым, пока разрозненные образы солдат с перерезанными кровавыми глотками мелькали в глубине его сознания. Его разум тактически обрабатывал каждое слово, сказанное ему новым охранником, сортируя и классифицируя всё, а так же неосознанно определяя профиль стоящего перед ним человека. Несоблюдение личного пространства для закрепления господства. Использование нелицеприятных сравнений в целях унижения. Оценка: повышенный риск физического и сексуального насилия. Вероятность словесного оскорбления составляет 96 процентов. Уголки губ мужчины подёргивались в ухмылке, а затем он поднял электрошокер и ощутимо, притом с издевательской небрежностью прижал его к чувствительной части нижней челюсти Баки, и короткие металлические зубцы легко скользнули сквозь сетчатый капюшон. Впервые за это время отрешённость Актива начала давать сбой: у него перехватило дыхание, когда зубцы стали врезаться всё глубже и глубже, не оставляя ему другого выбора, кроме как поднимать голову, пока его лицо не оказалось вровень с лицом охранника. Оскал того стал отвратительной гримасой, и одним мощным целенаправленным движением он ухватил свободной рукой затылок Баки, вонзая пальцы ему в основание черепа. — Я думаю, — тихо проговорил он — пока ты делаешь в точности то, что я говорю, мы будем отлично ладить. Электрошокер ещё сильнее вдавился в подбородок Баки, зубцы глубоко ранили хрупкую кожу. — Но двинься хоть на дюйм без моего согласия, и я сделаю кое-что намного хуже, чем просто удар шокером. Между ними тянулось тяжёлое молчание, голубые глаза со стальным оттенком глядели в жёсткие тёмно-зелёные глазами обработчика, и его хватка становилась всё крепче. Там, где его пальцы вонзались в шею, пульсировала глубокая боль, а электрошокер, приставленный к горлу Баки, оставлял на его плоти глубокие пурпурные отметины. Охранник удерживал его с насмешкой и отвращением, которые буквально сочились из каждой поры его тела. Внезапно он резко отпустил Баки и отступил, убрав ботинок от его паха. Охранник принялся за работу, отстёгивая Баки от стула, пока тот оставался совершенно неподвижным. Он не моргал. Не дышал. Он не мог справиться с ещё одним испытанием. После всего, что сегодня произошло, после того, как его оставили растерянным, брошенным и одиноким в камере, после того, как его притащили сюда и сказали, что Стив ушёл… После того, как он был подвергнут часам психических и эмоциональных мучений, которые он удерживал запертыми глубоко внутри… он не мог справиться с очередным испытанием… Он больше не мог сегодня выносить наказаний, или… или он сломается, надломится, рассыплется под тяжестью стресса, боли и страха, а потом… потом они просто причинят ему ещё больше боли. Потому что Актив был предназначен для того, чтобы подчиняться приказам. Его единственная личная цель в жизни — не допустить неисправности, продолжать быть полезным… а это значит, ему не будут причинять боль… боже… пожалуйста… пусть ему не сделают больно… Баки сидел неподвижно, пока его отвязывали от стула, пытаясь насколько возможно ограничить свои движения, невзирая на то, что всё это время чувствовал себя так, словно по венам течёт жидкий азот, словно он замерзает, горит, полыхает огнём изнутри. Когда охранник схватил его за предплечье и рывком поставил на ноги, Баки покачнулся, внутри что-то болезненно сжалось, но он быстро встал на ноги, стараясь не споткнуться. Он не сводил глаз с пола, сглатывая от внезапного жгучего желания закричать в муке и панике, когда зубцы шокера вонзились в основание его позвоночника, подталкивая вперёд. Рука охранника, тяжёлая и безжалостная, впивалась в его кожу и мышцы, пока он тащил Баки, минуя безликие белые коридоры, обратно в его яркий персональный отсек ада. Его пихнули на колени, и охранник прижался к нему со спины. От непристойных слов, которые тот прошипел ему в ухо, живот Баки скрутило спазмом страха и тошноты. Эти слова нахлынули на Баки, наполняя его холодом и дрожью, по всему его телу выступил ледяной пот, в ушах зазвенело от резкого лающего смеха. Баки прижался к полу, вжимая лицо в бетон. Актив смотрел невидящим взглядом и не шевелился, пока его путы развязывали, а защиту от плевков резко сорвали с головы. Он лежал на горячем, липком бетонном полу, когда охранник встал во весь рост. Когда за ним захлопнулась дверь, Баки не мог даже заставить себя пошевелиться. Когда дверь заперли на замок, он сломался. Баки испуганно застонал и свернулся калачиком, прижав колени поближе к себе и обхватив голову руками, все его тело пробрала яростная дрожь. Ему стало дурно. Баки почувствовал себя совершенно больным, и резкий всхлип вырвался из его горла так неожиданно и громко, что он отозвался эхом в крошечном пространстве. Заключённый вздрогнул, когда этот звук завибрировал вокруг него. Он зажал себе рот, чтобы заглушить следующий всхлип. Почему это произошло? Впервые в своей жизни он почувствовал подобие счастья. У него был кто-то, от кого он зависел… кто-то, кому он доверял заботу о себе… кто-то, кого не надо было бояться, кто не стал бы его мучить, причинять боль или морить голодом. У него был Стив… Стив, который держал его за руку и поглаживал большим пальцем его костяшки, обнимал его и нежно успокаивал, когда Баки испугался защитного капюшона, чтобы его выпустили на улицу. Стив, который целовал его тёплыми мягкими губами и говорил, что у него есть выбор, говорил, что считает его невиновным и хорошим. Баки был практически счастлив… И внезапно всё это отобрали у него без остатка. Внезапно всё, что осталось от его сердца и души, будто вырвали, оставив Баки пустым и выпотрошенным, как истекающую кровью открытую рану. Стив пропал. А Баки остался с людьми, которые ворвались в его повреждённый разум, словно это было соревнование: чей вопрос сможет причинить ему больше всего боли, сможет разрушить его маску сдержанности. Ему назначили нового охранника, который делал ему больно, угрожал ему, унижал его и… и Стив пропал. Стив пропал. Стив пропал. Безнадёжность пронзила его, словно пуля, и Баки обхватил себя руками. Живот так яростно крутило, сводило и выворачивало, что он подумал: вот-вот его стошнит. Его колени напряглись, глаза закрылись, а по щекам покатились горячие слёзы. Он просто хотел Стива… Он скучал по его ласковой заботе и теплу его улыбки, по нежности его добрых голубых глаз. Баки скучал по тому, как его целовали и держали за руку, и часть его очень боялась, что он никогда снова этого не испытает. Всё, что мог сделать Баки, — это заплакать. Он лежал на безжалостно твёрдом полу и плакал, пока не охрип. Горло саднило, тело свернулось в напряжённый узел от яростной дрожи, которая его сотрясала. Баки сжимал руки до тех пор, пока его ногти не вырезали кровоточащие полумесяцы на живой ладони, а левая металлическая не стала горячей от силы нажима. Он плакал, пока дверь не содрогнулась от сильного удара, который заставил Баки вздрогнуть и проглотить тихий всхлип. Когда охранник прикрикнул, Баки засунул в рот костяшки правой руки, чтобы заглушить рвущиеся наружу беспомощные звуки. Он просто хотел Стива. Он просто хотел Стива… Он просто хотел Стива…