Total Institution

Техники вернулись через пять дней, и Баки, совершенно больной от страха, позволил привести себя к ним. Он знал, что они причинят ему боль. Они будут совать во всё нос, расспрашивать и рвать ему нутро до тех пор, пока оно не превратится в кровоточащую рану и застарелый, гнилой ужас. Они будут отрывать слой за слоем, пока от него не останется ничего, кроме трепещущей, изуродованной души, лишённой всякой защиты… Он ни за что не выдержит очередного допроса, подобного предыдущему… но, тем не менее, он запер чувства на замок, убирая все следы Баки Барнса. После чего Актив со смиренным послушанием отправился на бойню. Но техники изменились. В прошлый раз, в то ужасное первое посещение, они были безжалостными, бросая вопрос за вопросом, копаясь в примерах и отдельных случаях. Они провели три часа без отдыха, напирая на Баки, пока ему не стало казаться, что он рассыплется на куски, но в этот раз… в этот раз вопросы были другими. Техники всё ещё давили, требуя информации, но фразы были более осторожными, и они часто останавливались, позволяя Баки посидеть в тишине, пока пульсация в его голове не стихнет. Они попросили принести ему воды и ненадолго освободить руки, чтобы он смог попить и восстановить кровообращение в пальцах. Баки не знал, что случилось, но он был за это благодарен. Как бы сильно его измученный и наполненный подозрениями разум ни сопротивлялся тому, чтобы в это поверить, в техниках было что-то такое… что-то похожее на Стива. Они не были в точности похожи на человека, которому Баки был так сильно предан, но их голоса были терпеливыми, а в словах вроде бы звучали непривычно добрые намерения. После первого раза что-то изменилось, и Нельсон и Мёрдок, казалось, действительно искренне хотели ему помочь. Баки им не доверял, но их благие действия все-таки стали первым случаем уважительного отношения с тех пор, как ему назначили нового охранника. Его первоначальная оценка этого охранника оказалось правильной. Он едва ли не постоянно сыпал словесной агрессией и проявлял физическую жестокость при любом удобном случае. Он толкал его во время передвижения только для того, чтобы безжалостно лупить дубинкой по лопаткам, когда Баки спотыкался. Он дёргал его за волосы, рыча угрозы на случай, если он снова сделает непредвиденный шаг. Единственная удача заключалась в том, что сексуальное насилие ограничивалось непристойными комментариями, которые охранник тихо шипел ему в ухо, когда склонялся у Баки за спиной, чтобы надеть на него наручники и связать. Всё это было игрой во власть. Его охраннику нравилось чувство контроля, которое давало ему обезличивание заключённого. Он делал это, потому что мог так поступать. Он делал это, чтобы доказать, что если он хотел издеваться, он в полной мере был на это способен. А также он делал это, чтобы показать: Баки ничего не мог предпринять, чтобы это остановить. В конце концов, Баки был просто заключённым, и у него не было свободы выбора, свободы сказать «нет» такому обращению… а единственный человек, который мог его защитить, никогда больше не вернётся. *** Стив лежал на диване с полуприкрытыми глазами, сосредоточив отрешённый взгляд на какой-то точке, расположенной далеко за пределами грязно-белого потолка гостиной. Прошло двадцать три дня с тех пор, как его уволили, двадцать три дня с тех пор, как Баки остался один, без присмотра в этом жестоком, ужасном месте… С того момента, как его карьера разрушилась, рухнув ему прямо на голову, Стив чувствовал апатию и опустошённость. Он ощущал себя лишённым цели без работы и ужасно, ужасно одиноким без Баки. Он скучал по нему. Разлука никак не охладила влюблённость Стива. Чувства не померкли и не остыли даже без того, чтобы видеться с Баки практически каждый день. Единственное, что произошло, — чувство вины давило его отчаявшуюся, любящую душу так ужасающе, что Стиву казалось, это его убьёт. Каждый раз, когда он думал о Баки, о том, как сильно он до сих пор его любит, Стив вспоминал, что тот остался один… Что, по собственной воле или нет, он оставил Баки. И это причиняло боль такой силы, что Стив едва мог выдержать. Она пожирала его изнутри до тех пор, пока самой положительной эмоцией, которую мог чувствовать Стив, не стала пустота. Вот что он чувствовал, не считая мучительной тоски и вины, которые пронзали его сердце, словно раскалённая добела игла. Каждый день прошедшей недели был бессмысленным… до сегодняшнего дня. До сегодняшнего дня Стив чувствовал себя заторможенным, опустошённым и дезориентированным. Он просто пассивно перемещался с дивана на кровать и на кухню. Он выходил на улицу, чтобы проверить почтовый ящик, и бездумно перебирал стопку счетов. Его самым большим достижением было поддержание относительно нормального графика питания. В глубине души Стив знал, что на самом деле это было просто жалко, но остатки его опустошённого сердца говорили ему, что это достижение. Он мог бы вдобавок ко всему вообще перестать есть. Он мог бы залечь на диван и от всего отрешиться, но он вставал. Это же хорошо, верно? Он готовил себе что-то несущественное, чтобы съесть за обедом, и что-то чуть более серьёзное на ужин, так что… он всё же хорошо справлялся. Он ел, и это означало, что он был в порядке, что он не скатывался к надвигающейся, удушающей стене депрессии, которая поджидала своего часа на задворках его сознания. В некотором смысле такие действия, наподобие необходимости готовить еду дважды в день, стали фальшивой спасительной соломинкой. Стив говорил сам себе, что, значит, он по-прежнему способен управлять происходящим и ему не нужна помощь. Несомненно, он был уставшим… всё время. Да, он спал в течение дня больше, чем когда-либо прежде, и всё ещё чувствовал себя истощённым к вечеру… и возникало ощущение, что его грудь выпотрошили и оставили совершенно пустой… Конечно, мытьё посуды казалось такой же монументальной задачей, как подъём на гору, а при мысли о том, чтобы заставить себя сходить в душ, Стиву хотелось свернуться калачиком и умереть. Но… всё-таки он был в порядке. У него все было хорошо. Пока он ел, с ним всё было хорошо. Но затем наступил этот день… этот двадцать третий день, и Стив покатился вниз сильнее и быстрее, чем, по его мнению, это было возможно. Если бы у него все ещё была работа, то сегодня исполнилось бы семь месяцев, как он узнал Баки. Он занял должность его охранника шестого января, а сегодня было шестое августа. Это была не годовщина, не юбилей, но своего рода веха… День, когда он должен был быть рядом с Баки. Скорее всего, если бы он мог быть с ним, этот день наступил бы и ушёл без подобных мыслей, но расстояние заставляло Стива ощущать всё резче, делало всё более значимым, и он чувствовал боль от потери так же остро, как и в самый первый день после увольнения. Всё утро он не мог остановить слёз. Дрожащими руками готовя себе завтрак, он жевал нижнюю губу до тех пор, пока она не стала кровоточить. По щекам катились слёзы. Он моргал раздражёнными, мокрыми глазами, без толку прокручивая объявления о работе на ноутбуке. Он пытался… Стив так упорно старался продолжать двигаться и что-то делать со своей бесполезной, бесцельной жизнью, но слёзы просто не прекращались. Он выплакал все глаза до ощущения полной пустоты. Он плакал до тех пор, пока не почувствовал себя словно в панцире, и всё, что он мог, — это лечь на диван и смотреть в какую-то отдалённую точку далеко за пределами грязно-белого потолка гостиной. Его истощённый разум сказал ему, что он жалок. Душа слабо прошептала, что он убит горем. Телефон Стива загудел рядом с диваном, и его рука наощупь скользнула вниз. Кончики пальцев пробежались по ковру, задевая валяющийся мусор, пока не соприкоснулись с гладким экраном. Он поднял телефон, отрывая воспалённый остекленевший взгляд от потолка, и щёлкнул по иконке сообщения. На экране весело расцвёл маленький зелёный пузырик со словами, подписанный в левом верхнем углу «Дж. Дж.». Отправлено: 15.46 «Думаю, я выскребла все сусеки, Роджерс. Отправила тебе всё, что смогла найти на твоего парня». Стив моргнул. Ресницы слиплись от подсохших слёз. Джессика закончила свою работу… Теперь они знали всё, что когда-либо было задокументировано о жизни Джеймса Бьюкенена Барнса. И всё, о чем мог думать Стив, — что все это бессмысленно. Его рука тяжело поднялась, пальцы зависли над клавиатурой, пока десятки вариантов ответов, невнятные и туманные, проплывали сквозь его разум. «Это больше не имеет значения», «Мне всё равно», «Можешь вдобавок к этому раскопать способ повернуть время вспять?», «Я не отвечал тебе больше недели, независимо от того, что ты отправляла, почему бы тебе не понять чёртов намёк», «Забери мои деньги и отвали», «Оставь меня в покое… иди на хер! Отстань от меня!», «Прости…», «Мне очень жаль», «Оставь меня в покое», «Я знаю, что ты просто пытаешься выполнить свою работу…», «Мне очень жаль»… Отправлено: 16.08 «Хорошо. Спасибо» Ответ вышел механическим и плоским, без каких-либо эмоций, и, возможно, именно поэтому Стив его и выбрал. Любая эмоциональная фраза получилась бы слишком грубой. Невозмутимость — лучшее, что он мог сделать. Несколько мгновений спустя его телефон снова загудел. Отправлено: 16.10 «И всё? Ты не собираешься просить меня рвать задницу, чтобы узнать об этом парне больше? Когда мы разговаривали в прошлый раз, ты казался до хрена отчаявшимся». Отправлено: 16.13 «Нет, ты сделала вполне достаточно». Ответа долго не было, и Стив снова позволил взгляду расфокусироваться, а его мысли ни разу не отвлеклись от слов в тексте сообщения и не обратились к женщине с пышными тёмными волосами и багряными, словно ягоды, губами. Стив не думал, что она сидит дома. на потрепанном диване и ведёт сражение сама с собой, потому что почему, мать его, её должно это заботить? Она получала свои деньги, она не долбаный психолог… Тем не менее, всю себя она отдавала карьере, и иногда эта отдача, к сожалению, выпивала из неё все соки из-за людей, с которыми она связывалась. Джессика Джонс больше всего ненавидела попадаться в ловушку любой формы привязанности к кому-либо. По её опыту, это неизбежно плохо заканчивалось… как с Люком и Хоуп, которые ушли из её жизни и погибли. Но в Стиве, с его светлыми волосами, голубыми глазами и страстью к справедливости, было нечто такое, что вызывало у неё чуть ли не язву — так сильно он напоминал ей сестру. Триш была такой же. Такой же упёртой, такой же решительной… Но что-то явно пошло не так. Не нужно быть детективом, чтобы это увидеть. И, возможно, Стив был для Джессики никем, но он был кем-то для кого-то другого. И как бы ей ни были отвратительны неловкие попытки оказать поддержку, она знала, что никогда бы не захотела, чтобы кто-то бросил Триш, когда той было больно, просто потому, что «она для них никто». Отправлено: 16.25 «Ладно, Роджерс, я не идиотка. Я знаю, что между тобой и этим парнем что-то происходит, ну и ежу понятно, что что-то пошло не так. К счастью для тебя, я не мозгоправ и не собираюсь заставлять тебя говорить со мной, но послушай того, кто пережил достаточно дерьма за всю жизнь. Дерьмо не будет продолжаться вечно. Это больно и отстойно, и любой, кто пытается сказать тебе, что это не так, — просто дебил. Но это не продлится долго, лады? Так что возьми себя в руки, Роджерс. Я выкапывала всю эту гору данных для тебя не для того, чтобы ты оставил её пылиться». Стив очень долго пялился на сообщение. Первой его мыслью было, что он написал смс не тому, кому собирался. Следом он подумал о том, что дела его, должно быть, довольно плохи, если Джессика Джонс немного смягчилась по отношению к нему. Сообщение не было милым или приятным, но в нём было заметно колкое ободрение. Это вовсе не походило на то, что Стива завернули в мягкое одеяльце и ласково уговаривали вернуться туда, где ему самое место… Было больше похоже, что его столкнули с утёса, ударив электрошокером. Стив не был уверен, насколько он был благодарен за такое, но… опять же, она была права. Ему нужно было взять себя в руки. Может быть, судьба Баки была и не в его руках. Теперь он передал её Мэтту и Фогги, но если Стив разрушал сам себя, к чему тогда должен был вернуться Баки? Если не оставалось ничего другого, если это было единственной вещью, которую Стив был способен сделать, ему нужно быть готовым, физически и эмоционально. Баки нуждался в доме, в который можно вернуться и который не будет завален трёхнедельным мусором. Ему нужно было тело, которое будет его обнимать и от которого не будет вонять, потому что кто-то не мылся с прошлого воскресенья… Ему нужны сердце и разум, которые будут достаточно здоровыми, чтобы помогать Баки на его пути к исцелению. Это было тем, что Стив мог сделать для Баки… даже если он мог только это. Поэтому Стив оторвал себя от дивана и принял душ. Он открыл окна, чтобы выпустить застоявшийся воздух, и вытащил мешок для мусора, чтобы собрать хлам, который начал громоздиться кучами. Раньше это казалось бессмысленным. Зачем придавать значение скомканным салфеткам на полу, когда он лишился любви всей своей жизни? Но теперь появилась причина. Потому что любовь всей его жизни всё ещё может к нему вернуться, и если это случится, Стив должен быть готов. Он убрался, пропылесосил, подмёл, и посреди мытья горы тарелок его телефон зазвонил: вызов от Нельсона и Мёрдока. Апелляция была успешной, и Баки оказался на один нетвёрдый шаг ближе к свободе. Дела начали идти в гору. *** Баки думал, что день первой беседы с техниками был самым изнурительным, но этот… этот был намного хуже. Ранним утром пришёл его охранник. Он надел на него путы, связал и рывком поставил на ноги. Его снова отвели в маленькую душную комнатку с массивным столом, и техники в последний раз коротко проинструктировали его насчёт миссии. Апелляция. Техник Мёрдок сказал ему, что это наверняка сработает. В этом случае будет легко обосновать резонные сомнения, потому что им не нужно было доказывать, что он непричастен. Им просто нужно было доказать, что существует шанс, что его вины не было, и техник заверил его: они располагают для этого достаточными доказательствами. Прямо из этой комнатки Баки впервые за почти пять лет вывели из тюрьмы, но это не было приятно. Не было никакого ощущения победы от этого перерыва в заключении. Это было горько, страшно и громко. Его вытащили из предсказуемой тюремной схемы и швырнули в гущу жаркого дня с ветром, который врезался в тело и свистел в его чувствительных ушах. Дюжина охранников столпилась со всех сторон, и каждый из них был готов его пристрелить, если он окажет сопротивление. Его толкали и подгоняли, словно скотину, и наконец запихали на заднее сидение полицейской машины, для верности приковав наручниками к кронштейну, даже несмотря на то, что от водителя его отделяло толстое пуленепробиваемое стекло. Баки меньше всего ощущал себя человеком, чья невиновность может получить подтверждение. Всё выглядело так, будто ему вынесли обвинительный приговор. Об этом ему говорил каждый взгляд, прожигающий насквозь. Все они верили, что он виновен. Монстр. Тварь. Все они думали, что даже то, что его оставили в живых, было несправедливо по отношению к этой стране. А потом автомобиль пришёл в движение, и мир начал расплываться перед ним, превращаясь в сплошное пятно. Он проносился водоворотом замешательства и чрезмерного возбуждения, пока у Баки не осталось сил только на то, чтобы склонить голову к коленям и пожелать, чтобы всё скорее закончилось. Ему казалось, что его стошнит. Он думал, что голова треснет от напряжения. Это было слишком. Вытаскивание наружу оказалось не менее травматичным опытом, чем впихивание в машину, только на этот раз были вспышки камер и выкрики небольшой группы репортёров. А потом состоялось рассмотрение апелляции. Это, вероятно, заняло меньше часа, но для Баки ощущалось словно вечность. Одиннадцать присутствующих казались толпой, и наполненный ужасом, искажённый разум Баки видел угрозу в каждом лице, на которое он смотрел. По мере того как обнародовали заключения специалистов, их голоса изредка перекрывали друг друга, ревом отдаваясь в ушах Баки, и только благодаря этому он не отключался. Ему хотелось расплакаться… Баки просто хотел, чтобы они все заткнулись, оставили его в покое и перестали пялиться на него, словно он насекомое под микроскопом, а они не могут определиться, причислять его к категории ядовитых или нет. Большинство из них, казалось, считали его ядовитым… Хотя, справедливости ради, он был с ними согласен. И все это время он поглядывал на эти одиннадцать лиц и молился, чтобы каким-то чудом одно из них оказалось лицом Стива…