Total Institution

Техник Нельсон сказал ему, что они выиграли… что его приговор был обжалован. Он хлопнул Баки по плечу в сиюминутной вспышке энтузиазма, и в уголках глаз Фогги появились морщинками, когда он аккуратно сжал его руку. — Это прогресс, приятель! Теперь снова предстоит пройти через судебное разбирательство. Но прикосновения сейчас ощущались словно ожог. Они оставили его с чувством дрожи и тошноты, и Баки зажал другой рукой предплечье, к которому прикасался Фогги, будто защищал рану. Часть его мозга твердила, что это хорошая новость, но азарт техника хлынул на него, словно ледяная волна, затапливая и опрокидывая снова и снова, пока он не перестал осознавать, как выбраться на поверхность. Техники сказали, что они выиграли, но Баки мог почувствовать лишь саднящую боль. Он ощущал себя как обнажённый нерв, будто всю его кожу содрали с тела. Каждый звук, каждое движение, каждая крупица пыли в воздухе ощущалась намного острее. Он чувствовал себя хрупким. Он чувствовал пустоту… Он скучал по Стиву. На втором контрольно-пропускном пункте тюрьмы Баки передали штатному охраннику и повели обратно к ужасной белой камере, в которой его так долго держали. *** Он мог чувствовать её приближение. Шаг за шагом его подталкивали к стальной пасти его камеры, которая затягивала его в капкан духоты, иссушающей жары и звенящего белого света. Боже… Он так болезненно ощущал всё это, свет из-за двери его камеры казался адом, и тело Баки пронзило дрожью, когда до него донёсся запах спёртого воздуха. Он не мог с этим справиться. Боже, он не мог с этим справиться. Он не мог туда вернуться… На какое-то ужасное мгновение Баки забылся, и его нога забуксовала по бетонному полу, а плечо дёрнулось, пока он тщетно пытался застопорить своё перемещение. Секунду спустя хватка охранника на его предплечьях стала железной, и тот пихнул Баки, впечатывая его лицом в стену. Рука охранник взметнулась, путаясь в сетчатом капюшоне и захватывая в пригоршню волосы Баки. Из горла заключённого вырвался надтреснутый, глухой крик, когда этот человек с жестокими глазами ударил его головой об стену, разбив ему скулу. Мышцы Баки сохранили импульс сопротивления, но охранник прижал его всем весом к стене, уткнув лицом в её твердую поверхность и опираясь грудью ему на спину. — Смотри куда прёшь! СМОТРИ КУДА ПРЁШЬ! — орал он, всё сильнее вдавливая Баки в стену и дёргая его за загривок, словно тот был собакой. Охранник хрипло, с шипением выдохнул горячий воздух прямо ему в ухо, и вниз по позвоночнику заключённого пробежало болезненное покалывание. Баки ненавидел это. Было невыносимо, что его тело зажато со всех сторон… Он ненавидел ноющую боль, разбегавшуюся по всей коже головы от хватки за волосы. Он ненавидел, что мог почувствовать, как губы охранника растягиваются в ухмылку. — Не хочешь возвращаться в конуру, пёсик? — его тон сочился ядом, пока кулак сжимал волосы Баки, натягивая сетку, когда он дергал за них сквозь капюшон. — Вышел погулять и возомнил, что можешь решать, когда возвращаться за решётку? Так ведь, да? Ну что ж… Его лицо повернулось ближе к Баки, так что тот краешком широко распахнутого глаза, в котором читался ужас, мог рассмотреть злобный блеск во взгляде охранника и ухмылку, исказившую его рот. — Возможно, я мог бы поговорить с высшим руководством… чтобы тебя переместили в общее отделение. Охранник облизнулся, и по коже Баки поползли мурашки от болезненной, собственнической хватки чужой руки на ягодице. — У такого симпатичного мальчика, как ты, там будет много друзей… У него засосало под ложечкой. Баки годами не трогали подобным образом. Стив никогда… Последний человек, который так к нему прикасался, был его обработчиком… Сдавливал, хватал, скользил руками по его телу и брал… брал… брал… Баки почувствовал поднимающуюся в горле тошноту. По коже заструился холодный пот, когда пальцы охранника скрючились, зарываясь глубже в свободный тюремный комбинезон и вдавливаясь в его кожу и мышцы. Это прикосновение не несло ничего, кроме болезненной жажды власти и осознания, что можно творить всё, что захочется, с человеком, находящимся под его надзором… человеком, которого охранник воспринимал как когда-то необычайно могущественного… а теперь беспомощного и полностью зависящего от его милости. Охранник придвинулся ближе, когда Баки наклонил голову, пытаясь отстраниться от него. Защитная сетка коснулась его губ, и охранник мог почувствовать жар, исходящий от кожи заключённого… запах пота, катившегося по его телу. — Но они никогда этого не одобрят, — охранник снова облизнулся, впитывая ощущение судорожной дрожи, подирающей заключённого. — Они всё ещё думают, что ты опасен. Что ты не просто немой послушный щенок, которому нужна крепкая рука, чтобы держать его в узде. Охранник глубоко выдохнул, и вдруг его бёдра резко прижались к ягодицам заключённого, пока он его лапал, и Баки почувствовал, как внутри всё замирает. Когда охранник начал тереться своими бёдрами о бёдра Баки, что-то в самой глубине сознания пыталось подтолкнуть его к действию, выдыхая на задворки его разума слова Стива, которые он сказал в тот день, когда отказался наказывать его сексом. «Я не собираюсь заниматься с тобой сексом. Люди, которые тебя так наказывали, были больны и неправы. Я никогда не буду делать с тобой этого». Баки зажмурился. Больны и неправы. Значит, это нездорово и неправильно… Но почему он не мог заставить себя пошевелиться? Его тело было сковано, программирование душило в зародыше мысли о свободе воли и не допускало идеи о потере самообладания, когда его освободят из пут. Сказанное Стивом значило, что у Баки есть право голоса. Но этот человек за его спиной был обработчиком… Протокол требовал, чтобы он предложил себя обработчику независимо от того, что тот затребует. Установки в его голове вопили о том, что намерения обработчика были предельно ясными, и Баки уже должен стоять на коленях с открытым ртом, будучи послушным, но он оставался на месте так же неподвижно, как и всегда. Он не мог бороться и не мог подчиниться, ни одна часть его разума не могла перевесить другую… Он сбоил... Он вот-вот сломается... Губы обработчика коснулись щеки Баки сквозь сетчатую защиту и медленно двинулись к уголку рта, дыхание на его коже было горячим и скользким. — Ты не хочешь возвращаться в свою конуру один-одинешенек, так ведь, сладенький? — сюсюкал охранник, двигая бёдрами, пока его ладонь скользила туда-сюда, ощупывая ляжки заключённого, а другая рука всё ещё крепко держала его за волосы. — Хочешь, чтобы кто-то составил тебе компанию? Будешь моей сладенькой маленькой сучкой, а? Все мышцы в теле Баки напряглись. Внезапно его программирование затрещало по швам. Его разум стал тёмным и жестоким, каждая клетка его тела напряглась, словно пружина, готовясь нанести удар. Неожиданно в его разуме промелькнула мысль о движении, в результате которого обработчик окажется лежащим на спине. Резкий удар головой слева. Результат: разбитая губа. Цель отскочит на два шага назад. Разворот и удар головой. Результат: сломанный нос, темнота в глазах. Цель теряет равновесие и падает. Точный расчёт позволит Активу коленной чашечкой надавить на горло цели, придавливая всей своей массой. Удерживать давление на горло цели в течение 2–7 минут, пережимая трахею и лишая мозг кислорода. Результат: смерть. Он так живо мог это представить. Он мог чувствовать, как трещат позвонки, пока его колено давит охраннику на горло. Он мог слышать прерывистый вздох и видеть, как глаза цели тускнеют. Он мог видеть… … Стив… Он мог видеть, как Стив ждёт его за этими стенами, но он никогда не сможет к нему вернуться, потому что только что доказал: все, кто его ненавидел, правы. Он мог видеть свою камеру изнутри… только изнутри… навсегда. Он мог видеть смертельную инъекцию, попадающую в его вену, или ремни, стягивающие запястья, чтобы удержать его на электрическом стуле… Его мышцы ослабли, взгляд затуманился, пока рычание охранника продолжало затекать ему в уши. Он не мог. Он не мог его убить… Не из-за заботы о человеке, который причинял ему боль и мучил, который распускал руки только потому, что мог это делать. Ради Стива. Потому что Баки хотел снова его увидеть. Он хотел быть с ним. И это означало, что охранник должен остаться жив. Баки замер на месте, оцепенев, не шевелясь. Его глаза потускнели, но вдруг что-то внутри него вспыхнуло словно искра. Взгляд прояснился, голова выпрямилась, невзирая на мокрые, скользкие прикосновения губ охранника. — Вы выходите за рамки предписаний. Слова были такими неуверенными и тихими, что охранник едва не пропустил их мимо ушей. Он остановился, моргнул и выпустил из хватки волосы заключённого, уставившись на него. Оно заговорило. Эти безмолвные губы произнесли слова… даже обвинение, и охранника охватило недоверие. — Повтори-ка? — он разразился лающим смехом и ещё сильнее стиснул бедро Баки, оставляя синяки на его теле. Заключённый даже не моргнул. Его взгляд сфокусировался, он выровнял дыхание. — Вы выходите за рамки предписаний, — снова произнёс он, и его глаза ожили, хотя лицо оставалось бесстрастным. — В моей камере была установлена камера слежения из-за прошлого инцидента с обработчиком. Они внимательно следят за отснятым материалом и прямо сейчас ожидают снова увидеть меня в камере. Кого-то отправят сюда, чтобы убедиться, что ситуация под контролем. Они обнаружат, что вы вышли за рамки устава, вступая со мной в контакт и не вернув меня в камеру по расписанию. Охранник остановился, ощущая головокружение от осознания, хлестнувшего его словно кнутом. Ему так хотелось рассмеяться. Так хотелось от всей души ударить заключённого головой о стену и заставить сильно пожалеть о том, что заговорил, но… тот был прав. Неопровержимо прав. В любую секунду два других охранника могут войти в это помещение с оружием в руках на тот случай, если заключённый на него набросился. Прошло уже много времени с момента их запланированного по графику возвращения, и охранник внезапно отшатнулся, как будто его обожгли. Его лицо скривилось, исказившись от ярости, и он резко потянулся вперёд, оттаскивая Баки от стены и пихая его к распахнутой двери камеры. Заключённый пошатнулся от толчка, путы делали его шаги неуклюжими и скованными, и он споткнулся, едва не упав на подломившиеся колени. Секундная отсрочка — это всё, что получил Баки, прежде чем его снова заставили двигаться вперёд. Охранник, толкая, сильно приложил его плечом о дверь, и Баки упал лицом вниз, не имея возможности смягчить падение руками. В мгновение ока охранник очутился на нём. Его тяжелые бёдра оседлали спину заключённого, железная хватка сомкнулась на предплечьях Баки, который лежал под ним в слепом ужасе, чувствуя, как скручивается всё внутри. Нет-нет-нет... Он думал, что здесь есть камера… Он думал, что тот не сможет… боже… нет... Баки потребовался болезненный ужасающий миг, чтобы осознать, что охранник яростно дёргает путы, освобождая его. — Умная сучка, да? Думаешь, ты такой дохрена умный? — Баки почувствовал, как по затылку стекает слюна от плевка, пока охранник развязывал веревки, стягивающие его локти. Он издал омерзительный, полный ненависти смешок, и сдёрнул путы с ног Баки, сдирая кожу с его лодыжек. — Клянусь, если бы в этой сраной системе была брешь, я б тебя придушил тебя этой верёвкой. Он снова резко дёрнул Баки за волосы, прежде чем сорвать с него защитный капюшон. — Я бы посмотрел, как из глаз такого сладкого мальчика уходит жизнь, а? Если бы только охранник знал, как близко он сам подошёл к подобной участи, он был бы чуть более осторожным в выборе слов. Бормоча себе под нос, он встал во весь рост над лежащим ничком Баки и наклонился, чтобы расстегнуть наручники, выворачивая его руки вверх до петли на воротнике согласно протоколу. Ещё раз наклонившись к заключённому, охранник скользнул губами по его уху, кривя рот от злости: — Сдвинешься на дюйм, прежде чем дверь будет заперта, — и я сломаю твою грёбаную шею. С этими словами он встал, а Баки остался неподвижно лежать на полу, понимая, что тяжёлый носок ботинка заехал ему по рёбрам совсем не случайно, когда охранник перешагивал через него. Он ждал… слушая, как звук шагов раздался уже за порогом, а дверь со скрипом закрыли и наконец-то заперли. Как только грубый, скрежещущий щелчок достиг его ушей, Баки издал болезненный звук, приподнимаясь на локтях. Ему было так плохо. Он ощущал буквально ожоги от всех этих прикосновений… От охранников, которые толпой сопровождали его к автомобилю, заводили его в помещение и выводили наружу. От хватки Нельсона на его руке, несмотря на то, что она сопровождалась открытым, добродушным взглядом. От жуткого агрессивного прикосновения его жестокого обработчика. Он это ненавидел. Он это ненавидел. Обработчик прикасался к нему так, словно Баки был его собственностью, как будто обработчик заслуживал того, чтобы взять всё, что хочется, просто ради острых ощущений, и какая-то часть сознания пыталась убедить Баки в том, что он должен ему это позволить. Баки почти что вернулся к полному подчинению… но он этого не сделал. Эта мысль засела глубоко внутри, слабая и противоречивая. Он отказался подчиниться обработчику… из-за Стива? Да. Потому что Стив сказал ему, что это неправильно… Он сказал, что такое не должно использоваться в качестве наказания и что по какой-то причине у Баки было право голоса в том, кто и для чего использовал его тело. Но там было нечто большее. Стив не был единственной причиной того, почему Баки сопротивлялся. Дело было и в нём самом. В один прекрасный момент какими-то окольными путями Баки пришёл к решению, что никогда не захочет на себе ничьих рук, кроме рук Стива. Если бы это был Стив, Баки дал бы ему всё, чего тот хотел, и даже больше. Он отдал бы всё, а Стиву в ответ нужно лишь нежно к нему прикоснуться и сказать несколько ласковых слов, и Баки был бы доволен… Баки имел настолько слабое представление о согласии, что не понимал: Стив ничего от него не требовал. Баки всё ещё не мог отойти от идеи подчиняться Стиву, быть для него полезным, чтобы не оказаться брошенным. Он не мог прекратить думать, что за свою доброту Стив имел право брать у него всё, что хочет; но Баки всё же принял это решение, сделал шаткий шаг к пониманию. Больше никто к нему не прикоснётся. Никогда. Ни охранник, ни техники, ни врач, ни судья, ни надзиратель. Никто не притронется к нему, кроме Стива. Баки оттолкнулся, приподнимаясь на локтях, и его ушибленное плечо заныло. Он осторожно поджал под себя колени и поднялся на ноги. Решение укоренилось в нём подобием непреклонности, за которое могла уцепиться его сломленная, измученная душа. Оно заставляло его двигаться, хотя его избитое тело хотело лишь спать. Он так жаждал прикосновений, так отчаянно нуждался в привязанности, но на этой планете не существовало ни одной живой души, которой он бы позволил это. Поэтому он должен был вернуться к Стиву. Вот так просто. Баки нуждался в нём, поэтому он бы отыскал путь назад, даже если бы это означало, что нужно пережить нечто в сто раз более травмирующее, чем апелляция. На рассмотрении апелляции присутствовало всего одиннадцать человек. Освещение в СМИ было минимальным, и было изложено только несколько фактов, которых просто хватало для того, чтобы обосновать резонные сомнения. Повторное слушание станет адом. Оно будет кишеть прессой, люди будут кричать, огни будут сверкать, как вспышки гранат. Зал суда будет огромным и до отказа заполненным людьми, и только двое его адвокатов в этом помещении не будут желать ему смерти. Они будут копаться в каждой крупице доказательств и свидетельских показаний, которые предоставил им Баки. Они будут проигрывать ужасные видеофайлы, которые добыл Стив, и Баки придётся заново переживать каждую секунду пыток и боли… Они заставят его говорить. Они заставят его рассказать об убийствах, о стирании памяти, шпионаже и обо всех других способах, которыми Гидра когда-либо его использовала… Ему придётся заново переживать каждый раз, когда он проливал кровь невинного человека и смотрел на эту кровь на своих собственных руках, задаваясь вопросом, зачем он это сделал и почему его тело подчинялось кому-то другому, а не слабому, надломленному голосу у него в голове, который умолял его прекратить это. Ему придётся вспомнить каждый раз, когда агент Гидры избивал его, пытал или как-либо ещё вынуждал подчиняться. После того как с апелляцией было покончено, повторное судебное разбирательство горячо и злобно дышало ему в затылок, выжидая момента, чтобы причинить ему боль, разорвать в клочья руками всех тех, кого его заставляли ранить. Они назовут его предателем, убийцей. Они назовут его монстром. Они заставят его заново пережить десятилетия издевательств и психологических пыток. Баки не знал, как он сможет справиться с чем-то подобным. Но он должен был. Он должен был по той простой причине, что если он этого не сделает, то никогда не будет со Стивом. А это было похуже любого судебного разбирательства, с которым он мог столкнуться.