not about angels.

Zack Hemsey - The Way

Мин Юнги скоро тридцать, и он один из лучших нейрохирургов Кореи. Он смотрит на обессиленно опустившуюся на скамью женщину средних лет, на её подрагивающие в рыданиях плечи, слышит бесконечно повторяющиеся «нет» и «пожалуйста, скажите, что с ним всё в порядке», думает, что её голос теперь будет преследовать его по ночам. Уже даже не сомневается в этом. Около двадцати минут назад сердце её сына остановилось на операционном столе, и он, пожалуй, не может понять даже капли той боли, что она испытывает. Внутри разрастается давящая на стенки мозга пустота, схлопывается до размеров точки и исчезает Вселенная одного человека, которого он не смог спасти. Юнги разворачивается, стараясь не смотреть на женщину, и быстрым шагом скрывается в коридоре. Даже когда за ним остается несколько закрытых дверей, он все ещё слышит её крики. Где-то за окном чернеет ночь, гаснут далекие звезды. Он садится на одиноко пустующую в самом дальнем углу больничного корпуса скамейку, в эту часть здания обычно никто не ходит, что несказанно радует, стягивает с рук перчатки, сжимая их с такой силой, что короткие ногти впиваются в чувствительную кожу, оставляя краснеющие полумесяцы. В голове, словно на бесконечном повторе, прекратившийся писк монитора пациента, и это будто какая-то извращенная пытка. Юнги откидывается на стену и до рези в глазах всматривается в мигающую на потолке лампочку до тех пор, пока она не превращается в сплошное белое пятно, а глаза не начинают слезиться. Он работает в этой области уже много лет, он проводил тяжелейшие операции на головном мозге, спас около сотни жизней, вызубрил тысячи медицинских трактатов, окончил университет прекрасными оценками, и почему-то это все оказалось таким бесполезным сейчас. Потому что в чем тогда смысл всего этого, если он не смог спасти человеку жизнь? Он закрывает глаза, только когда терпеть становится невозможным, и стискивает зубы. За окном завывает холодный февраль, бьется о стекло голыми ветками растущего рядом дерева. Юнги чувствует себя разбитым, задавленным жестокой судьбой, вспоминает округлившиеся в немом шоке глаза медсестры, тяжелый взгляд ассистента и не может представить, как он на них теперь посмотрит. Непрекращающийся гул из тяжелых мыслей, обернутых в ненависть к себе, давит на стенки мозга, заставляя почувствовать просачивающееся сквозь них отчаяние. Юнги зажмуривается и пытается вспомнить, когда последний раз нормально спал. Думает, что неплохо бы зайти к медсестре за таблеткой от головной боли, но не делает даже попытки подняться. Вокруг тишина почти осязаемая, настолько, что спустя несколько минут Юнги начинает рассматривать вариант уснуть прямо здесь, вдали от чужих сочувственных взглядов, от похлопывавших по плечу коллег, приговаривающих «бывает». Потому что нет, так быть не должно. Он был ответственен за жизнь пациента — он облажался. Шорох чужой одежды и тяжкие вздохи он слышит почти сразу. Рядом пустынный коридор, а дальше лестница вниз, и он втайне надеется, что кто бы это ни был, он пройдет мимо. На тело вдруг накатывает такая усталость, а звуки, которые издает это существо, холодом пробегают по коже. Кажется, будто кто-то ползет по стене, подволакивая за собой ногу, что, в принципе, почти невозможно. Юнги чувствует, как кружится голова, дышит глубоко и чуть вздрагивает, когда рядом раздается незнакомый голос: — П-простите, можно я тут присяду. Юнги делает титаническое усилие, когда оборачивается и чувствует, как к мысли, что бьется где-то на задворках сознания о том, что у него мурашки от этого голоса, прибавляется мысль о том, что он, кажется, умер. Потому что таких потрясающе красивых людей не существует, такими бывают только ангелы. У него растрепанные светлые волосы, закручивающиеся на концах, они окружают его голову, словно нимб, подсвечиваясь будто изнутри горящей где-то вдалеке лампой, темные глаза, утягивающие за собой в глубину, и да, абсолютно потрясающий голос. Юнги скользит взглядом дальше: на больничную пижаму, на вжавшиеся в стену рядом до побеления пальцы, на вымученную улыбку, на перебинтованную ногу и думает, что нет, что он все-таки слишком рано уверовал. Парень, не дождавшись ответа, садится на скамейку, подтащив за собой ногу и вытянув её прямо перед собой. Юнги уже даже не хочется спрашивать, что тот здесь делает, но умоляет не мешать. Потому что в голове все ещё гудит, а Мин Юнги все ещё Мин Юнги. В сон клонит просто невыносимо. — Знаете, я, кажется, заблудился, — ангелу, похоже, плевать на все его мысленные просьбы, Юнги думает: «Да неужели», — и едва слышно хмыкает. — Вы, случайно, не подскажете, где моя палата? — Юнги думает, что у этого парня, кажется, не только с ногой проблемы, слегка поворачивает голову и приподнимает бровь, не понимая, откуда он, собственно, должен знать, где его чертова палата. Ангел хмурится и забавно морщит нос, осознавая, что сморозил полнейшую глупость, комкает в пальцах край больничной кофты и опускает голову, исподтишка рассматривая своего неожиданного соседа. Он кое-как дополз сюда, нога болела при каждом движении, а на лестнице он вообще думал, что потеряет сознание. Он хотел лишь купить кофе, потому что вдруг решил, что найдет автомат где-то неподалеку, и если поначалу действия обезболивающего хватало, и он ещё мог хоть как-то двигаться, то потом понял, что заблудился. Петлял по пустынным коридорам и вдруг нашел лавочку и единственного человека в это время, кто мог бы здесь оказаться. Доктора, похоже, о чем говорил его медицинский костюм. Не самая лучшая компания в четыре часа ночи. У Чимина бессонница, спать не тянет абсолютно, но уже хочется в свою палату, забраться в мягкое теплое одеяло, а не торчать тут, в продуваемом коридоре, под хмурым взглядом этого мужчины. Атмосфера давит, кожу покалывает от передающихся волн чужого раздражения, Чимин косится на него, разглядывает перчатки, зажатые в руке, и неожиданно спрашивает: — Вы врач? — просто чтобы хоть что-то сказать, чтобы перестать чувствовать эту пустоту между ними. У Юнги тяжелый отсутствующий взгляд, он смотрит словно сквозь, и Чимин чувствует, как в легких вдруг заканчивается кислород, от того, насколько этот взгляд похож на его собственный, на тот, что он видит в зеркале каждый раз, когда просыпается и осознает, что ему нужно снова натягивать на лицо улыбку и говорить, что все в порядке. Всматривается в бездонные радужки, находит там целую тонну одиночества и нерастраченной боли, думает, что это как-то чересчур. Слишком много для одного человека. Он пытается выглядеть насмешливо, даже приподнимает уголок губ, но Чимин смотрит излишне серьёзно, слишком внимательно для человека, которого случайно встречаешь в пустом коридоре городской больницы. Потому что Чимин знает это состояние, он, пожалуй, сам сейчас его испытывает. Где-то умирают галактики, гаснут далекие звезды, время трет вселенную в порошок, Чимин смотрит в глаза Юнги и будто видит там свое отражение. Между ними расстояния, наверное, меньше тридцати сантиметров, а ощущение, что чуть больше миллиметра. Он не успевает удивиться, почему кто-то чужой кажется сейчас настолько близким, потому что спотыкается где-то между его верхней губой и нижней и, закашливаясь от смущения, резко отворачивается в другую сторону. Это какое-то сумасшествие. Тишина стоит почти оглушающая, и в этой тишине их дыхание ощущается бесконечно громким. Чимин съеживается весь, обхватывает себя руками и зачем-то шепчет: — Я вам мешаю, наверное, — почти всхлипывает от нестерпимой боли в ступне, но почему-то не может больше молчать, лучше этот странный мужчина на него наорет или выгонит, лишь бы это больше не терпеть. Собственное одиночество наваливается с неожиданной силой, отдается болью где-то в груди, наверное, поэтому произносит на выдохе, — Я Чимин. Где-то с минуту слушает тишину в ответ и, когда уже отчаявшись собирается подняться и, изо всех сил стиснув зубы, попробовать найти палату самостоятельно, вздрагивает от хриплого голоса совсем рядом. — Юнги. Чимин переводит на него взгляд, всматривается в профиль и почему-то чувствует, как отпускает. Где-то на границе сознания мелькает мысль, что он ещё раз хочет услышать этот голос. — Мне нужно вернуться в палату, — смотрит почти жалобно, кусает губы, Юнги пару раз скользит по его лицу и тяжело вздыхает. — Помнишь, какое было отделение? Чимин сразу же сияет, понимая, что ему не отказали, улыбается пронзительно искренне, и Юнги вдруг чувствует, как где-то внутри разливается такое непривычное тепло. Его улыбка греет, и пока Юнги борется с возникшим вдруг желанием видеть её чаще, но тот тут же хмурится, стирая её с лица, пытаясь вспомнить. — Нет, — поджимает губы виновато, задумывается на пару секунд и продолжает, — ну… там были голубые стены и картины, много картин. Юнги на это лишь кивает и спрашивает: — А этаж? — Третий. — Ладно, пошли, — встает, опираясь на колени, смотрит на попытки Чимина подняться, не опираясь на больную ногу, хмурится, думая, как же ему, наверное, было тяжело, и проклинает свой характер. — Давай, — оказывается вдруг совсем близко, придерживает за талию, не давая упасть. Чимин хватается ему за плечи и старается не покраснеть от неожиданной близости, делает неосторожный шаг и шипит от боли. — Осторожно, — раздается горячий шепот рядом, и как бы Юнги не хотел убрать из голоса беспокойство, оно неожиданно проскальзывает, и Чимин его слышит. Следующие шаги он делает, опираясь на поддерживающие его руки. Они преодолевают две лестницы и несколько таких же пустых коридоров, а у Чимина уже сердце стучит бешено: у Юнги руки неожиданно горячие, он подхватывает, когда тот неосторожно спотыкается, и ни на секунду не отпускает. Холодный ветер забирается под пижаму, но ему почему-то слишком жарко, а в голове сплошная пустота. Хочется остаться вот так подольше, но, когда они поднимаются на его этаж, и Чимин узнает свою палату, а Юнги помогает добраться до постели и аккуратно перекладывает его ногу как-то слишком бережно, от этого вдруг щемит внутри. Наверное, поэтому он ловит его за руку и тянет на себя. Наверное, поэтому он шепчет: «Останься». Чимин где-то потерял гордость и здравомыслие, он, наверное, слишком устал быть один, справляться со всем в одиночку. У него на нервной почве произошел какой-то сбой, потому что терпеть это невыносимо, он всем сознанием отчаянно умоляет, смотрит с такой болью на его спину, когда Юнги отворачивается, почти убирает руку, когда кровать рядом прогибается под тяжестью чужого веса. Чимину кажется, что он спит, когда вдруг чувствует мягкое прикосновение к запястью, когда Юнги смотрит так пронзительно, будто читает все его мысли, будто понимает все, что он чувствует. Такого не бывает, чтобы от простого касания в голове взрывались фейерверки, чтобы от взгляда в темные радужки сводило внутренности. Такого не бывает, чтобы за столь короткое время увидеть что-то глубоко в душе спрятанное и неожиданно обнаружить у себя что-то похожее. Юнги смотрит бесконечно устало, у него огромной волной, в глазах отражающейся, боль и одиночество, Чимин чувствует это каждый день. Думает, что хотя бы на одну ночь больше не хочет этого чувствовать, хочет разделить эту боль на двоих, хочет забыться. Не понимает, кто подается вперед первым, но уже через секунду ощущает чужие губы на своих. За окном завывает метель, бросая в окна хлопья снега, через прозрачные шторы пробивается тусклый свет, отбрасывает на их лица длинные тени. А Юнги вдруг стонет в поцелуй, прижимается как-то слишком отчаянно. У него мягкие горячие губы, и сам он весь какой-то бесконечно податливый, он тянет Чимина на себя, за эту черту, где все остальное становится неважным, и топит в себе. Куда-то на пол с негромким шуршанием падает одежда, ветер стучит в окно, а Чимин теряется во всем этом, опешивает на секунду. Потому что Юнги такой красивый, нежный вдруг и невозможно трогательный, и это сводит с ума. Туманит разум похлеще самого крепкого вина. Юнги стонет полузадушенно, тычется губами в его плечо, впивается пальцами в кожу, терпит и первым подается навстречу. Эта боль крошит его на мелкие кусочки, взрывается фейерверком под веками, а потом Чимин целует его во взмокший висок, и это просто стирает все мысли, заставляет чувствовать, хотеть больше. Плавится где-то внутри, раскаляя воздух между ними, посылая разряды под кожу. Потому что как бы Юнги не хотелось выглядеть сильным, как бы он ни пытался забыться в алкоголе, у него это не получается. Потому что в этом странном парне, похожем на ангела, получается забыться намного лучше. Потому что он выдыхает короткое: — Сильнее, — и кусает за губу, слизывая выступившую капельку крови. И все, что запоминает, все, что отделяет его на мгновение от падения в эту бездну, — свое отражение в глазах Чимина, едва заметная влага на его ресницах и взгляд, какой-то бесконечно тяжелый и темный, утягивающий за собой в космос. Он, наверное, и вправду умер, а этот Чимин, так сильно похожий на ангела, на самом деле демон, пришедший по его душу. Потому что ангелы не смотрят так, не прижимают всем телом к влажным простыням, не стонут так пронзительно, откидывая назад голову, пальцами вцепляясь в бедра. Юнги дрожит, несколько долгих минут пытаясь выровнять дыхание, гладит его по спине, ощущая неровные полосы, оставленные своими ногтями. Завтра он снова должен будет спасать жизни, но сейчас, пока ветер за окном стихает, а Чимин в его руках постепенно проваливается в сон, он побудет немного слабым, трусливым, загнанным своей болью куда-то глубоко на задворки сознания. Когда утром яркий луч рассветного солнца пробивается сквозь шторы и будит Чимина, он находит в своей постели лишь мятые простыни и, с трудом сдерживая слезы, смотрит в потолок.