Может, в следующей жизни

      Потерять всё, ненавидеть и жить одной лишь местью, с каждым днём погружаясь во тьму всё сильнее и глубже. Отворачиваться от друзей и учителей, смешивая себя с грязью, желая ощутить на руках кровь самого ненавидимого и родного человека в этом безразличном мире. Жить, желая ему смерти, а потом лишиться этого смысла навсегда и сожалеть. Сожалеть до самого конца. Итачи давно умер, а с ним и всё остальное. Саске гадал, что было, если бы ложь брата так и не превратилась в запятую. А правда не захлестнула, как ледяное озеро, из-подо льда которого не выбраться наружу. Саске не хотел выбираться. Отдавал себя целиком мгле, служившей могилой для его души. Он уносился в самую мрачную глубину, где никогда не найти дна, где никогда не найти Итачи.       Свет и обязанность связывали Саске и Коноху, Саске и этот мир. Эта связь тянула одну половину его души наверх. Саске жив уже 32 года.       Война окончена для мира, и никогда не окончится для него. Забыть прошлое — значит предать клан, родителей, себя и Итачи. Иногда Саске задавался вопросом, как выглядел Итачи? И с ужасом понимал, что забывает черты лица брата. Его лицо практически стёрлось, растворилось где-то в подсознании. Итачи всегда был слишком далеко, чтобы до него дотянуться. Добрые глаза, улыбка: заботливый брат. Безжалостный, холодный, ненавистный убийца. Любовь и ненависть к нему враждебно переплетались, но потом сменились тоской. С каждым годом слово «брат» обесцвечивалось, становилось серым, способным причинять только тоску и печаль, которые уныло и неустанно кромсали душу. Ошибка из-за лжи брата и собственной слепой ярости, которую Саске никогда уже не исправить, как якорь тянула вторую половину души вглубь: Саске мёртв уже 16 лет.       Потрескивал костёр. Итачи находился совсем рядом от Саске. Протяни руку и коснешься его плеча. Уже пятнадцать минут царствовала тишина. Братья смотрели на живо-пляшущий огонёк костра. Вообще-то о чём поговорить было. И даже много. Но слова рождались в голове и сразу же исчезали, как пепел, развеянный на ветру. Саске взглянул на брата, в глазах которого прыгали огоньки от пламени.       — Я давно уже простил тебя, Итачи, — проговорил Саске. Итачи слегка наклонился вперёд, затем так же аккуратно повернулся к Саске. А через минуту он опустился напротив него. Итачи внимательно всматривался. «Конечно, — подумал Саске, — Итачи плохо видит». Его глаза как обычно отражали усталость, напоминали о прошлом. Раньше в душе поднялась бы ненависть и злоба. Сейчас, глядя в глаза брату, Саске ощущал боль и обиду. Не за себя, а за него. «Что тебе пришлось перенести, брат?» Саске сглотнул, задушив подступающие эмоции. «Теперь, я, как ты. Я терплю, брат… и выходит плохо».       — Ты уверен в своих словах? — невинно и тихо спросил Итачи. Да, поверить в прощение было трудно. Всё прошедшее время Итачи видел в Саске только нарастающую ненависть. Но Саске простил давно, слишком давно. Хотелось спросить у Итачи, как долго он будет жить в прошлом, винить себя и ненавидеть. Но Саске не мог этого сделать. Ответ ранил бы Итачи, потому что он всё ещё не верил в прощение. Не верил, но наверняка хотел бы верить. Саске читал это в глазах. В глазах брата.       — Я простил, — повторил Саске совсем еле слышно, совсем слабо. Итачи моргнул, а после вымученно улыбнулся. Его обычная улыбка. Как же давно он её не видел. «Почему до сих пор больно, Итачи?» Саске почувствовал лёгкий щелчок в лоб. Дыхание остановилось, а перед глазами мелькнуло прошлое. Последняя битва: «Прости, Саске…»; дождь; дрожь и брат; он падает, исчезает и всё останавливается. Вырубился или мёртв? Его совсем незаметная улыбка и его последние слова. По плечам вдруг пополз холод.       — Глупый, — из тишины пролился голос Итачи. Вернулась реальность. Старший брат находился напротив. Живой. А должен быть мёртв. Мёртв уже шестнадцать лет. Сон… О чём они говорили? Саске знал, они разговаривали до молчаливой паузы, но о чём, он не мог вспомнить.       Итачи хотел подняться, но Саске вдруг перехватил его руку. Будто если сейчас не остановит брата, тот уйдёт уже навсегда и больше не вернётся. Его лицо навсегда забудется, и нельзя будет вспомнить, даже если стараться. Саске дёрнул брата за руку. Итачи пошатнулся и его лицо оказалось ещё ближе. «Что в его глазах? Боль, смятение, вопросы? Неверие в то, что заслужил прощения за свои ошибки?» — Саске не мог разобраться. Неужели всё время, в глазах брата можно было замечать только холодность, безразличие и одержимость? Почему, думал Саске, нельзя было разглядеть страдание и страх. Он ощутил, что Итачи дрожит, балансируя на грани между чёрным и белым, как будто, сделав шаг, он оступится и сорвётся вниз. Саске сжал запястье Итачи. Захотелось обнять брата так же, как когда-то он сам его обнимал глубоко в детстве, когда говорил, что защитит. Саске подался вперёд, но неожиданно коснулся губ Итачи поцелуем. И замер. Он не сразу сообразил, что сделал, но быстро отстранился. Это всего лишь сон… Итачи был сном. Итачи давно умер. Его больше нет. Саске сжал зубы, не смея отвести от брата глаз. Нет, не от брата. От собственной иллюзии.       — Почему всё произошло именно так, Итачи? — спросил он сдавленным голосом. Итачи чуть приоткрыл рот, но не смог ответить. Он смотрел в глаз Саске и ничего не говорил. Затем опустил голову. Его плечи дрогнули, и Саске в поражении застыл — Итачи плакал.       Саске вздрогнул и проснулся. Сердце бешено колотилось, а мышцы превратились в камень от напряжения. Спасительный вдох, и шум крови в ушах понемногу стих, одновременно пропуская стрекот сверчков и неблизкое тявканье дикой лисицы. Учиха находится совершенно один, возле старого дерева, в корнях, где решил остановиться после заката. Перед ним ещё потрескивал костёр, а значит, проспал он совсем не долго. Саске дотронулся до лба и вспомнил о сне. И снова, будто окаменев, замер. Итачи. Редко он теперь снился. Саске почувствовал, как лицо его перекосилось: поцелуй. Почему и зачем? Стало отвратительно мерзко. Саске тряхнул головой, прогоняя от себя неприятные мысли. Он поднялся, нервно сбил ногой пламя костра и кинул поверх прежде содранный дёрн. Забрал катану и, отряхнув плащ, оставил это место. Тявканье лисицы прекратилось, сменившись уханьем совы. Лес не переставал жить, а Саске не нарушал его покоя, мягко ступая по замшелой земле. Нужно было добраться до деревни. К чёрту отдых. Тем более теперь будет трудно заснуть. Саске снова прогонял мысли о сне. Нелепом сне. Абсурдном сне.       Учиха остановился и прислушался к себе. В груди клокотало, что-то томилось и тревожно ворочалось. Сон очернял память об Итачи. Саске почувствовал как просыпается злость. Но затем гнев сменился обидой. Так хорошо видневшееся лицо Итачи во сне он не мог воспроизвести в реальности. Лицо брата практически погрузилось в темноту памяти, и чем чаще Саске вспоминал, тем больше черты брата изнашивались, превращая его в лёгкую дымку. Однажды исчезнет и само воспоминание, останется лишь воспоминание о воспоминании. От этого-то и становилось обидно. Саске знал, что так будет. Знал по собственному опыту.       Учиха добрался до деревни к утру. Быстрый шаг и самоедство сократили время. Он почувствовал усталость только когда остановился посреди просёлочной дороги. Хижины, скорее норы, дышали однотипностью. Различались только полузаброшенными садами, разбитыми под окнами. Саске прошёл немного вперёд и свернул в гостевой дом, единственную постройку, которая отличалась от остальных. Даже сейчас, когда вновь царствует мирная стабильность, деревня находится в таком упадке, будто на неё наплевать. Наверняка Наруто даже не слышал о её проблемах.       Внутри гостевого дома был занят только один столик. Двое сухощавых мужчин о чём-то приглушённо спорили. Они кинули на гостя подозрительные взгляды, замолкнув на какое-то время, но потом вновь начали спорить. Саске устроился за самым дальним столиком, из-за которого был хорошо виден весь зал. Он заказал себе завтрак и прислушался. Иногда из слухов можно было многое узнать. Например, где в последнее время можно было найти нарушителя спокойствия и безмятежности современного мира. Старики спорили о войне: один говорил, что она вот-вот начнётся, другой говорил, что настало мирное время. Саске вздохнул: второй был прав, а вот что творилось в голове у первого — не понятно. Война недавно закончилась, и страны вряд ли затеют очередную, по крайней мере не сейчас. Принесли завтрак. — Скажите, — просил Учиха у пухлоногой работницы, — где найти Осану Кеа? — Осану Кеа? — удивилась женщина, выпучив свои глаза. Саске взглянул на неё.       — Да, Осану Кеа, — членораздельно повторил он, не отводя от неё взгляда. Женщина покачала головой.       — Чего же он опять натворил? Саске не понял смысла её выражения. Точнее задался про себя вопросом, почему она говорит, что глава этой убогой деревни что-то «натворил». Он немного помолчав, достал свиток и положил его перед собой на столе.       — Кеа нанял Коноху разобраться с преступниками. Женщина сокрушительно всплеснула руками. Её выпученные глаза вгрызались в свиток, как во что-то опасное.       — Подумать только! Нанял? Коноху?! — воскликнула она. Спорящие старики тут же замолчали и устремили свои выцветшие глаза в сторону Саске. — Так… он же, чем он заплатит-то? — снова закачала головой женщина, противно причитая. Саске вдохнул.       — Он уже заплатил.       — Как? — её глаза готовы были вывалиться. Саске нахмурился. Женщина вела себя не слишком патриотично к собственному главе деревни.       — Где мне его найти? — повторил вопрос Саске. Женщина вновь всплеснула руками, качая головой. Она оказалась из тех типов личности, что раздражают с первых минут. Женщина будто тянула время специально, чтобы подольше поговорить хоть с кем-то.       — Небось опять наворовал! Засранец, ну теперь точно не отделается… ох, — она вдруг переключилась на Саске, который терпеливо ожидает от неё ответа. — Ничего, глава должен разобраться. Саске ещё больше нахмурился. Может быть женщина сумасшедшая? Подозрения разбились, когда к ней обратился старик.       — Что опять вычудил Осана?       — Шиноби нанял из Конохи.       — Конохи? — удивился старик и, также побледнев, посмотрел на Саске. Женщина снова запричитала:       — Денег и так нет, а этот мелкий…       — Дак, как же он мог нанять-то, ему ж всего лет пять, — неуверенно посмеялся старик. Саске резко глянул в его сторону.       — Паршивый ребёнок. Когда-нибудь он нас погубит всех. Вам срочно нужно поговорить с нашим главой. Саске посмотрел на свиток, где была просьба от самого Кеа, которую подписал Наруто, да ещё и поручил Саске. Оставалось только вздохнуть.       — Хорошо, где я могу найти вашего главу?       Глава деревни оказался дряхлейшим человеком, под стать самого дома, где он доживал, из которого так долго выходил на крыльцо. Старик сказал, что не нанимал Коноху, денег не хватило бы. Да и проблем у них пока никаких нет. А вот Осану Кеа действительно оказался ребёнком. Всё происходящее сводилось к мысли о ловушке. Саске думал, что кто-нибудь поджидает, возможно за ним уже следят. Старик всё причитал, извинялся, хотя он был совсем не причём. Саске слушал его одним ухом, подумывая о том, что это могла быть шутка от Наруто. Но зачем ему это было нужно.       — Да у нас тут пока всё нормально, — махнул рукой глава и, помолчав, добавил. — Только акацуки вот… надо насторожиться, иль нет? Что там о них слышно? Саске нахмурился, и тут до него дошёл смысл последней фразы. Он взглянул на старика.       — Акацуки? Старик закивал, сипя своим немощным голосом:       — Будет ли война? Акацуки и война. Подозрения закрадывались в голову всё больше. Вдруг, подумал Учиха, это никакая не шутка, вдруг он уже был в ловушке. Или он всё ещё спит.       — Извините, — кивнул Саске и постарался покинуть старика. Тот, прощаясь и извиняясь, пошёл за ним следом.       — Так что там о войне-то? — снова спросил старик. Саске повернулся и спросил о сегодняшней дате. Старик не сразу понял, как вопрос связан с его вопросом, но ответил. Саске замерев, быстро подсчитал разницу в датах. Семнадцать лет. Теперь понятно почему так странно себя вели хозяйка гостевого дома, старики и глава деревни. Почему была такая обедневшая деревня. Саске сжал свиток с заданием в руке. Ясно, он попался в ловушку. Но когда? Развеять технику не получится — это не гендзюцу. Значит, нужно искать путь обратно самому.       И вдруг всё тело пробило, будто сквозь него пропустили электрический разряд. Побежала волна колющих мурашек, обуял холод и дрожь. «Итачи», — завертелось в подсознании. Если сегодня nn.nn.nn, значит через несколько месяцев он, 16-летний встретится со своим братом. Если это так, значит, Итачи ещё жив. Здесь. Саске судорожно выдохнул и обернулся. От леса, влажного от спустившейся росы, веяло темнотой, одиночеством и враждебностью. «Итачи, ещё жив», — снова прогремело в голове. Брат где-то там в темноте, возможно даже брёл сквозь этот лес. Саске взглянул в чернеющее небо. В чём-то ситуацию можно было назвать забавной. Ирония. Не долго думая, Саске направился в лес.       — Уходите так быстро? Я не смогу заплатить Конохе… — отозвался старик.       — Не нужно. Через какое-то время старик снова сделал усилие, и голос засипел ещё больше:       — Не останетесь? В лесу может быть опасно. Тем более ночью…       — Всё нормально.       Саске ушёл, покинул деревню. Во рту пересыхало, ноги всё ещё дрожали. Казалось, вот-вот на полпути встретится старший брат. Живой брат. Ещё день назад Саске бы сам его разыскал, если бы тот был жив. Но сейчас, представившаяся возможность колебала уверенность. Пробивал озноб. Учиха вытянул перед собой руку, заметил мелкую неприятную дрожь. Он остановился и прислушался к всё ещё учащённому сердцебиению. Так быстро, так волнительно. Что-то тянул вниз. Живот крутило. Подобие оцепенения. Хотелось сесть, скрутиться, и в то же время хотелось бежать, бежать, бежать.       Саске не сорвался с места, не побежал через лес, ничего не замечая. Он шёл медленно, спокойно. А в душе будто бушевал ураган, и ничего с ним нельзя было сделать. Нужно было найти способ вернуться как можно скорее, оставив это прошлое. А ещё нужно было стараться игнорировать мысли об Итачи. Ещё живом Итачи.