starboys

сынмин тянет руку – и хенджин за нее хватается. это происходит очень естественно, не так тривиально и затасканно, как в драмах. в кабинете химии, среди пыльных пробирок, в облаке стойкого запаха реагентов, воздух залит ярким солнечным светом из окон, почти таким, будто происходит апокалипсис, и уже начался обратный отсчет. хенджин тягуче-медленно просовывает руки под чужой распахнутый лаборантский халат, обнимает осторожно за поясницу, и он – высокий настолько, что может поцеловать сынмина в согретую солнечным светом макушку, но не делает этого. ему не хватает слов, чтобы сказать обо всем. не хватает рук, чтобы касаться. и никогда не хватит – вздохов, чтобы прожить эту жизнь так, как ему хочется. вдох-выдох. – допустим, это случится завтра, – сынмин садится на парту и одним безымянным пальцем поправляет очки. – где ты собираешься быть? они строили теории долгие месяцы, чтобы все в итоге свелось к завтрашнему дню – сейчас почему-то кажущемуся таким далеким, как новая эра. но сынмин улыбается – искренне и широко, так, будто это не он высчитал и предположил, что мир закончится завтра; будто это не он не оставил хенджину другого выбора, кроме как сказать: – с тобой. «я буду с тобой, когда все обрушится». – ерунда. «только позволь мне». хенджин заторможено кивает и дрожащей рукой чешет затылок. – а ты будешь… с хисын, да? – хисон. – точно. и он резко чувствует себя еще более неловко-больно, чем прежде. сынмин смеется, будто в его очевидной робости нет всяческой действительно серьезной причины, но хенджин – конечно, в мыслях, – ругает самого себя, потому что он влюбился в человека, для которого ничего не значит, и теперь ломает сразу две жизни предположениями, и его за это невозможно простить, ему нет никакого земного прощения. но сынмин ведь умный. сынмин все понимает. – а можно, я тебя поцелую? – как бы между делом уточняет хенджин. – хотя бы в висок. «потому что, ну, я не знаю, проснусь ли завтра, а если проснусь, то сколько смогу протянуть, и, знаешь, если твои расчеты верны, и мир закончится через каких-то двадцать четыре часа, а новый никто никогда не построит, я бы хотел завершить это все, делая то, чего мне больше всего на свете хочется, в качестве предсмертного желания». – хотя бы в висок – нельзя. будто бы сынмин знал, что хенджин попросит. – а хисын… хисон, выходит, можно? сынмин вздыхает. – хенджин-а, – на него поднимают взгляд глаз, полных ребяческой надежды, неоправданной и наивной. – учись быть терпимым к окружающим. хенджин не борется с собой – подходит ближе, останавливается между чужих бедер, неотрывно смотрит в глаза, дышит чужими губами – робко разомкнутыми, сухими и теплыми даже с виду, и кто бы мог подумать, что именно с них повсеместно слетают слова, причиняющие самую сильную боль. они вдвоем уже столько натерпелись. солнечный цвет нежно целует хенджина в затылок, когда он подается вперед, и они с сынмином касаются лбами и одновременно затаивают дыхание, прикрывая глаза. сынмин умный. сынмин знает, что хенджин хочет сказать. «пожалуйста, позволь мне погибнуть так» – ты создан, чтобы тебя любили, знаешь об этом? – шепчет хенджин в чужие губы. его внутри в щепки ломает от нежности. сынмин – пластично и утонченно, словно танцор, – соскальзывает с парты, проезжаясь тканью белоснежного халата по чужой скрипящей хлопковой рубашке, и внезапно распахивает глаза, совсем не стесняясь того, что стоит хенджину слегка наклониться – и они вдвоем поцелуются. – возможно, я просчитался, – говорит сынмин, и тем самым вроде бы игнорирует прежде заданный вопрос, но в то же время – очевидно на него отвечает. – возможно, я просчитался, и мир не закончится завтра. хенджин едва ли не роняет в ответ: «жаль».