starboys

он приезжал в кванджу каждое лето. улицы здесь были просторные, и они цвели, как если бы с них рисовали фреймы какой-нибудь манхвы. сынмин хорошо их помнил, помнил, под какими деревьями ему нравилось на бабушкином покрывале встречать закаты, в каких переулках – тайком, чтобы никто не видел, – курить, возле каких лавок с фруктами ждать свежей черешни по утрам понедельников. сынмин брал сюда тетради, но заниматься домашними заданиями на лето в городе как этот не хотелось от слова совсем. больше хотелось – исследовать, гулять, и сынмин бы даже влюбился в это еще сильнее, если бы в какой-то момент не застопорился, споткнувшись, будто об одинокий камень на пустеющем тротуаре, о хенджина. сынмин помнил этого мальчишку с детства: он всегда был самым. самым дружелюбным, самым разговорчивым, самым отзывчивым; он всем помогал, на него никогда не жаловались – только хвалили, и от этих хвалебных речей у сынмина иногда скрипели зубы. он ненавидел то, насколько хенджин был хорош. – привет. во всем. даже в приветствиях. – ты растешь, – было почти иронично слышать это от него, мальчишки, что в свои неполные восемнадцать почти дорос до метра восьмидесяти. сынмин дышал ему в плечо и держал за щекой ментоловый леденец. от хенджина ощутимо тянуло сигаретами и, даже если они были не его, сынмин все равно мысленно пообещал никому не говорить, дабы не испортить репутацию самого правильного мальчишки провинции. – а мы сегодня были волонтерами, – чуть выпрямляя плечи, сообщает хенджин, будто хвастаясь. – кормили бездомных животных. а завтра будем собирать игрушки для детского дома. сынмин не нашел, что ответить, а потому лишь слабо пролепетал: – здорово. хенджин смотрел на него надменно. будто он ставил себя выше только потому, что занимался благими делами, в отличие от сынмина, который днями лишь ходил и собирал из-под деревьев и кустов в свой домашний гербарий всяческие новые бутоны и листки, после тщательно изучая их происхождение над учебником биологии. сынмин знал, что некоторые из них очень быстро увядали от сигаретного дыма, а потому, если хенджин однажды пожалует к нему в гости, сынмин не хотел бы, чтобы тот курил. сынмин так же не знал, почему он думал об этом сейчас. \ хенджин всегда был чуть дальше вытянутой руки. сынмин гулял неподалеку от дома и видел его на противоположной улице в компании каких-то девчонок, он пил апельсиновый лимонад и смеялся, делал фотографии, смешно мотал ногами в воздухе, а когда ловил взглядом сынмина – замирал и задумывался, как если бы всяческий раз при виде сынмина пытался вспомнить, кто он такой. сынмину казалось это забавным. в другой раз они вместе забирали вещи из прачечной, буквально стояли плечом к плечу в тянущейся очереди и нарочно друг с другом не разговаривали. сынмин тайком подмечал, какую одежду носил стирать хенджин: пижамы (очевидно, всей его семьи), свои странные футболки с комиксами и рок-группами, нижнее белье и футбольную форму. сынмин слышал, что хенджин играл в команде своей школы и тренировался даже во время каникул. у него всегда были неровно наклеенные пластыри на ногах – по пять-шесть штук на колено; сынмин тайком смеялся с них, потому что они были повсеместно детскими – с щенками, цыплятами или космолетами. еще однажды сынмин видел своими глазами, как хенджин счесывал колени о траву на поле, падая в воротах, ушибаясь и получая мячом по животу. лицо хенджина с натянутой гримасой немой боли было каким-то извращенно-красивым, словно именно эта самая боль, что был способен получать хенджин, и делала его живым. сынмин не верил, что хорошим мальчишкам никогда не бывает больно. сегодня его колени режет тонкими стеблями трава футбольного поля, завтра – разбивает на щепки и осколки сердце красивая девчонка из параллели. хенджин, наверное, был сердцеедом; казалось невероятно сложным даже представить себе девушку, которая могла бы ему отказать. через какое-то время сынмин сам узнал: когда хенджин предлагает тебе что-то – он мнется. – не хочешь с нами… ну… – рука на затылке, костлявые пальцы неловко чешут одинокую родинку во впадинке. – вещи собирать. для сирот. – у меня нет никаких вещей, – сынмин говорил так не потому, что хотел хенджина отшить, а потому что это было правдой. он приехал сюда с одним рюкзаком, ненабитым и худеньким, с двумя футболками и парой рваных джинсов. ему нечего было отдавать. даже на свое доброе (наверное) сердце – он поскупился. – я могу просто походить рядом, если буду полезен. хенджин улыбнулся так, словно услышал хорошую идею, и они договорились. \ весь следующий день сынмин бездумно плелся за компанией ребят по улице, они заходили в дома простых людей с огромной картонной коробкой, собирали все, что могли унести, а в благодарность угощали жильцов сладостями и домашним печеньем, что испекла хенджинова мама. хенджин улыбался радостно, будто гонимый в спину большой и важной идеей покорения вселенной, он высоко вскидывал голову и стремился к звездам, даже несмотря на то, что плечи его гнулись от тяжести набитой доверху коробки. сынмин шел сзади и смотрел на него со спины, так что в какой-то момент и сам не заметил, как оступился. в смысле, это получилось эфемерно: он будто споткнулся на ровном месте и замер, а путь продолжил лишь тогда, когда хенджин взволнованно обернулся, лопатками перестав чувствовать движение за собой. сынмин извинился и продолжил путь, но это мимолетное почти-падение не давало ему покоя до самого заката. они прошли жару, прошли дневной зной, цветущие в запахе нектара деревья и половину окраины кванджу, сынминова футболка противно и влажно липла к спине, а сам он просто мечтал о стакане холодного лимонада. когда мягкие игрушки из их коробки уже начали вываливаться на асфальт, прямо под ноги, так, что их приходилось поднимать и нести подмышками, хенджин наконец объявил, что на сегодня их миссия закончена, а потом позвал всех к себе на ужин. их было немного – человек пять, но сынмин никогда не бывал даже в таких компаниях, а потому все происходящее казалось ему неловким и грузным. все заходили в хенджинов дом как в свой собственный, так, словно бывали (и они бывали) в нем десятки раз, а сынмин был тут впервые и потому осторожничал: спросил, где ему оставить обувь, внимательно осмотрел фотографии на стенах в прихожей, вздрогнул, когда хенджин схватил его за запястье и повел за собой в ванную. он закрыл дверь изнутри, набросил сынмину на разгоряченное от солнца плечо свежее чистое полотенце, а потом долго объяснял, какие из всех шампуней и гелей для душа на полке ему можно брать. сынмин не слушал, потому что наблюдал за тем, как двигались его насыщенно-розовые искусанные губы, а потому, когда хенджин вышел, негромко хлопнув дверью, в голове его стал пищать надоедливый ультразвук. сынмин не услышал ни слова из сказанного хенджином и, дабы не рисковать, помылся с обыкновенным цветочным мылом. \ за ужином хенджин сидел в середине стола и громко с чего-то смеялся. сынмину даже не хотелось есть, но он наблюдал за тем, с каким упоением хенджин вгрызался в кимбап, и это вызывало в нем почти родительскую радость. каким-то образом хенджин почувствовал, что сынмин хотел попроситься в его комнату, а потому сам отвел его туда, когда остальные уже разбрелись по домам. – а ты никуда не спешишь? – на всякий случай уточнил он, отворяя перед ним двери. – уже начинает смеркаться. – я гуляю в одиночку почти до полуночи, – отбросил сынмин, переступая порог. стены были облеплены астрономическими картами, а потому переливались чернильно-синим, серебристые точки звезд отражали последний солнечный свет из окна, создавая полупрозрачных солнечных зайчиков, что несмело скользили по комнате. хенджин еще дожевывал свой кимбап и держал в одной руке стакан лимонада, когда сынмин обернулся и взглянул на него через плечо. – это все – твое? хенджин кивнул. наверное, он понимал, что сынмин ждал какого-то объяснения или потрясающей истории, но говорить дальше он не хотел. вместо этого – присел на краешек кровати, смиренно наблюдая за тем, как сынмин, остановившись у одной из стен, невесомо скользил пальцами по картам. – ты умеешь их читать? – восхитился хенджин. – немного, – сынмин вздрогнул, почувствовав его лопатками, совсем рядом, нависающим над своими плечами. хенджин дышал ему куда-то в волосы, вкусно пах и был близко, как никогда. сынмина это смущало, но смущало не больше, чем наблюдать за его губами, когда он говорил, потому что его губы двигались красиво. с них хотелось писать картины. как и с хенджина всего. это немного болело, но сынмин терпел. он отпрянул в сторону, но сделал это осторожно, как в вальсе, чтобы хенджин ни в коем случае не подумал, что ему неприятно от близости. просто близость смущала. она казалась запретной, ведь сынмин в мыслях уже несколько дней подряд целовал хенджиновы ключицы и не искал себе за это прощения. а еще – ненавидел себя за то, что, как и все в пригороде, повелся на чары «золотого мальчика». \ уходя, он сорвал маленький клевер в хенджиновом дворе, чтобы дома засушить его в своем домашнем гербарии.