starboys

– да какой из тебя, – хенджин выплевывает почти брезгливо, – рэпер? феликс, вообще-то, одному ему рассказывает: хочет, мол, начать микстейпы записывать, такие, знаете, пыльно-подъездные, для себя и друзей, для друзей друзей, случайных прохожих, старых знакомых, но не для мамы, потому что мама испугается, если услышит. и действительно. какой из феликса рэпер? впервые напиться получается в шестнадцать – украденной из отцовского бара бутылкой вина. феликс думает, что, раз он независимый и крутой, то и делать все должен соответственно. независимо и круто. и чтобы хенджину было даже самую малость завидно, потому что хенджин с ним – с песочницы, с первых разбитых коленок, и это – не то, что так просто стирается из памяти, как вчерашняя акция в магазине, или реклама, увиденная в метро, или неинтересная тема по истории кореи, мимолетная, на несколько абзацев, может быть, страницу. феликсу шестнадцать – и ему не о чем писать. хенджин – его рослый друг-добряк. и он всегда критикует. наверное, он говорит правду, но если это так, – то правда феликса ранит. потому что правда не должна быть такой. она должна быть – ну хотя бы немного – в пользу его самого. а хенджинова правда – другая. она колкая, она чешется, она даже болит иногда, она мешает, как язва, как опухоль, как аппендицит, и феликс не знает, как от нее избавиться. он бросается в хенджина своим первым диском, как если бы хотел перерезать ему глотку. (он не хочет) – дерьмо. (он немного хочет) – почему? – феликс становится в свою требовательную позу, мол, поясни, а хенджин – закидывает ногу на ногу, расслабляется, улыбается, поправляет свои очки, которые не для зрения даже, а просто чтобы повыпендриваться. – потому что мне не понравилось. хенджин никогда не говорит то, что на самом деле думает. феликс давно это выучил, но у него до сих пор скребется внутри какое-то глупое ощущение, неуверенность, как будто все, что говорит хенджин, – чистейшая правда, и феликсу пора бы бросать свое глупое увлечение, да искать занятие более полезное для человечества. хотя бы самую малость полезное для человечества. окей. феликс осторожно складывает диск в коробочку. микстейп не задался. хенджин поднимается на ноги, на нем мешковатая толстовка и штаны в облипку (его ноги похожи на две нитки), а еще – перекошенная бейсболка. он вообще не топ-модель, но есть в нем что-то по-человечески красивое, что-то, что феликс заметил еще с песочницы, когда хенджин, разбивая коленки, не плакал, а поднимался и двигался дальше, даже если знал, что обязательно разобьет их снова. хенджин никогда не осторожничал и всегда был слишком прямолинейным. – спорим, ты даже не дослушал до конца. – ты мне не доверяешь, – хенджин закатывает глаза. нет, хочет сказать феликс, но молчит, сжимает губы. в висках стучит. в мыслях – что-то непонятное. в мыслях – в смысле. хенджин закатывает рукава худи, как будто ударить или обнять, но не делает ничего, а идет на кухню – за клубничным йогуртом из холодильника. – на какой он полке? – на верхней в самом углу, – отзывается из комнаты феликс. они не любовники. хенджин, буйный, юный, костлявый, серьезный, серо-бледный, облизывает этикетку, достает ложку, забирается на столешницу у плиты, ссутулится. ест. феликс, бросив диск на кровать, приходит к нему. у феликса, вообще-то, есть трек об этом. о хенджине. забытая в стиральной машинке футболка, помятая пачка неиспользованных презервативов, поздно возвращаться домой, ломать сигареты, а не курить их, заваривать мятный чай. это, вроде, последний или предпоследний трек. хенджин, может, и не дослушал даже. он доедает свой йогурт. феликс подходит ближе – он помнит, как этими самыми руками хенджин держал их первую совместную бутылку вина, как они натощак перебрали, а потом целовались, и это ничего не значило, и была весна, дождливая и юношески-горячая, и они никуда не спешили, потому что дома никто не ждал. потом – съехались. сейчас живут вместе уже почти год, а до сих пор так и не озвучили, что между ними на самом деле. они не любовники. они не любовники, они даже спят в разных комнатах. – знаешь, я передумал, – хенджин прорывает тишину. – не все дерьмо. предпоследний трек мне понравился. у феликса в пятки падает сердце. значит, предпоследний. хенджин лжет о чувствах. феликс привык. привык и смирился. ничего не имеет значения, пока его зубная щетка в ванной, пока его кружка – здесь, на полке, рядом с кружкой феликса и несколькими для гостей, пока он сам – не отмывает пену для бритья от раковины, редко подметает, иногда забывает закидывать в стирку белье. феликсу не до этого – феликс пытается быть большим, чем он есть. из маленькой галактики – во вселенную. – под пиво сойдет, – хенджин спрыгивает со столешницы и мягко целует его в висок. что-то мешает сказать хенджину так, как оно есть. он бы мог даже сделать вид, что ему все равно, – привести домой красавицу из университетской параллели, одарить ее комплиментами, поболтать, посмеяться, заняться любовью, и все это – пока феликс будет в соседней комнате, в наушниках записывать свой новый трек. хенджину не хочется. хенджин лжет даже самому себе о том, что любит, а что – нет. кого любит, а кого – нет. играть в бутылочку, напившись вдвоем – глупейшая затея, верно? эта игра лишена всяческого смысла. они играют. бутылочка показывает то на хенджина, то на феликса, то – на персиковую стену подростковой спальни, на шкаф в углу, на весну за окном, буйно-фиолетовую, грозовую, темно-синюю, индиго, огнями тонущую в ханган. феликс выключает свет на кухне. даже сейчас, спустя столько лет, он помнит вкус губ хенджина, когда им было по шестнадцать. он не должен помнить, но он. хенджин закрывается в комнате. феликс останавливается у двери и беззвучно упирается в нее лбом. – хочу целоваться, – шепчет одними губами. но хенджин ответит – проваливай. пойти больше не к кому. феликс закрывается в комнате. его ждет недописанный текст нового трека. а к хенджину стоит вернуться, когда он разберется в себе.