starboys

чонин думает, что конец света лучше встречать у чана на плече, – именно так, встречать; как праздник, как торжество, как день рождения, который чонин, к слову, не отмечает лет так с четырнадцати. но все равно. апокалипсис прогнозируют по всем телеканалам, а, когда телевизор в их съемной квартире выключен, – на всех вебсайтах и аккаунтах в соцсетях. чонина начинает тошнить – тоской и одновременно радостью предвкушения; неизученного, неизвестного. чан продолжает ходить на работу до самого последнего дня планеты. отпусками по причине конца света никто не разбрасывается, так что в последнюю пятницу до чан появляется на пороге, как обычно, поздним вечером, с пакетом продуктов в руках и одним наушником в ухе. чонин, который до этого стоял и по-глупому пялился в окно, встречает его поцелуем. в их (не_их) квартире собираются грозовые тучи, потолок давит на голову тяжестью. чонин тонет в чановской толстовке, бархатно-бежевой, и так ему хорошо, так тепло, и ничего не имеет значения, кроме, конечно, того, что доживают они свои последние сутки. они стоят перед зеркалом, и чан гладит себя по щеке. – надо побриться, – решает. чонин откидывает голову ему на плечо. – зачем? – шепчет он, смотря в потолок. – все равно погибнем к утру. чан фыркает. – кто сказал, что погибать надо некрасивым? пока чан бреется у зеркала, чонин принимает душ (он снова не знает, зачем, но решает наконец попробовать карамельный скраб для тела, который купил себе еще на рождество и с тех пор так его и не открывал). – мы из сервиза не пили, – вслух вспоминает он, отодвигая шторку и глядя чану в спину. с его волос капает под ноги. – который моя мама подарила. чан смывает остатки пены для бритья с лица и смотрит на него в зеркало. – значит, пора ставить чайник. они сидят за кухонным столом, чонин – с полотенцем на голове и забравшись с ногами на стул, а чан вдумчиво пишет что-то в своем ежедневнике. – зачем ты планируешь неделю, которой не будет? – чонин отпивает из кружки; мутный пар валит в лицо. – затем же, зачем и брился, – усмешкой отвечает чан, расписывая ручку на полях блокнота. – апокалипсис и хочет, чтобы мы к нему готовились. а мы будем его игнорировать. – тогда, – чонин отводит руку с изящной фарфоровой кружкой от лица, – что тебе приготовить завтра на ужин? – ты что-нибудь ел? – у меня плохой аппетит, – чонин прячет лицо в разлете чужих ключиц, пока они лениво валяются на кровати, провожая последний день земли. – чая было достаточно. чан за подбородок приподнимает его лицо. чонин щурится от света настенной лампы за чужой спиной. чан пахнет мылом, куревом, домом. и больше чем обычно чонин скучает по нему лишь тогда, когда смотрит ему прямо в глаза. в последнюю ночь на земле они не занимаются любовью и не целуются, а просто засыпают в обнимку, и следующим утром чонин просыпается первым и несколько часов наблюдает за тем, как снаружи, за окном сереет небо, каким оно становится зловещим и тяжелым. страшнее, чем в кино. прекраснее, чем в сказках. чан тихо сопит под боком. одеяло несуразно мнется у их ног, словно морская пена робко накатывает на берег. чонин закрывает глаза и считает. десять девять восемь – сделай, пожалуйста, кофе, – чан бормочет сквозь сон. семь шесть пять чонин босиком семенит до кухни, попутно копошась пальцами в спутанных волосах. ни телевизор, ни радио не работают. четыре три два турку нужно помыть. добавить в молотый кофе полторы ложки сахара. вскипятить воды. зажечь конфорку. один-ноль чан появляется в дверном проеме запахом зубной пасты и свежей пижамной футболки. – чем займемся сегодня?