starboys

чонин сидит на лестнице подъезда, коленки голые, локти содранные, хочется лимонада – как в детстве, только детство – сейчас. хенджин утром сбегает по ступенькам вниз, а вечером – поднимается наверх, ближе к ночи – еще раз вниз, и не всегда он возвращается к рассвету. чонина он при этом не замечает, будто тот уже стал незаменимым атрибутом лестничной клетки, словно тот пыльный вазон на полу у окна, цветок, за которым давно (еще со смерти старушки с первого этажа) никто не ухаживает, а он все равно умудряется жить и расти, точно так же, как чонин вырастает из своих шорт – из одних, из вторых, и приходится уже искать по барахолкам и ремни, и подтяжки; а вот кеды донашивать за хеном. они в их (крайне неблагополучной) семье – как реликвия. у хенджина запястья увиты разноцветными браслетами из ниток, он носит в кармане комбинезона кассетный плеер, а длинные наушники всегда надевает на шею. у него забавные футболки с пошлыми принтами, волосы – сероватый блонд, а пахнет он как жвачка баблгам. и клеит на скейт наклейки. их отрочество в восьмидесятых ознаменовывается потертыми рыжеватыми обоями на лестничной клетке, пачками краски для волос, кассетами с диско, контрабандными сигаретами, поцелуями под вечерние балладные завывания трот-певцов по барахлящему телевизору. только они еще об этом не знают. чонин надевает чокер на шею. хенджина. касается губами холодной металлической застежки чуть ниже чужого затылка. голые бедра еще помнят шероховатость и пыль холодных бетонных ступенек подъезда. чонин прячет под растянутыми футболками хенджина свои синяки. «ты вечно сидишь на лестничной клетке, потому что тебя избивают дома?» чонин прижимает стиснутые пальцы к чужим губам – молчи-молчи-молчи – и смотрит предупреждающе. хенджин на него – виновато. как будто мог что-то сделать, но не сделал, хоть и не должен был. в городе открываются первый парк аттракционов и первый макдональдс. чонин пачкает губы кетчупом и клубничным милкшейком. хенджин сворачивает салфетки в цветы и улыбается, но чонин различает тревогу в его глазах, точно так же, как влюбленность в собственном сердце. он подпирает голову ладонями и вздыхает, представляя, как здорово смотрелись бы косички на хенджиновых уже порядком отросших волосах, как чонин мог бы заплести их сам, без посторонней помощи, ведь в детстве, пока все мальчишки играли с машинками и игрушечными пистолетами, он играл с куклами. и хенджин – впервые – что-то настолько живое, несогласное, бунтарское, попавшее ему в руки. чонин не будет возвращаться домой. дома ему снятся кошмары. он всякий раз минует собственную дверь, как выход на кровожадное поле боя. там – привычно – крики, грохот, бьется посуда и мебель. чонин в прихожей без света ныряет хенджину в объятия и плачет, содрогаясь всем телом. – лампочка перегорела, – вслух подмечает хенджин, не отстраняясь, но вскидывая голову. – а почему ты улыбаешься? – ну так, – он рукой ерошит чонину волосы, будто несмышленому ребенку, – мотыльки гибнуть не будут. чонин выпутывается из объятий, утирает слезы и уходит на кухню, где пьет холодное молоко, потому что ни простой воды, ни кофе не хочется, а чай у них (у них) еще на прошлой неделе закончился. хенджин замирает в проеме, обеими ладонями цепляясь за дверной косяк. – я туда не вернусь, – чонин качает головой, отвечая на незаданный вопрос. – куда? – переспрашивает хенджин так, словно и правда не понимает. – домой. чонин отворачивается к окну, чтобы не смотреть, как хенджин будет выносить его вещи за порог (а то надоел уже, на шею сел и ножки свесил, ей-богу), остервенело и быстро, настолько быстро, что чонин и понять не успеет, как это все закончится. но хенджин на пороге кухни лишь закатывает глаза. – пошли, – зовет он, и что-то в его голосе мягко поглаживает чонина по лопаткам – мол, не боись, я здесь. – ты обещал заплести мне косички. чониновым голым бедрам предстоит запомнить мягкий бархат чужого дивана и шорох выстиранных до треска простыней.