Пять уроков для тёмного и один для колдуньи

      Оставить всё так, как есть, Реджина попросту не могла: не в её правилах было пускать хоть что-то на самотёк, тем более, что сейчас речь шла о Генри, о её Генри. Кто бы и что бы там не думал, но мальчишку она любила так, как любят только своего собственного ребёнка, и отдавать его кому бы то ни было вовсе не собиралась. Даже если этот «кто-то» будет его биологической матерью — вернее, тем более его биологической матери, которая однажды уже отказалась от него. Вот кто даст гарантию, что она вновь не проделает тоже самое, когда наиграется в «дочки-матери» ну или в данном конкретном случае в «сыночки-матери»? И раз уж получилось так, что Голд отказывается ей помочь, то она сделает всё сама, в общем-то, ей не впервой. А с Голдом или Румпельштильцхеном и его подружкой она разберётся чуть позже, они и подождать могут. Как он сам сказал: «У этой змеи больше нет яда». Однако то же самое касалось и его: он был столь же бессилен без своей магии, как и она. Только, в отличие от Румпеля, Реджина успела припасти кое-что из своих запасов. Может быть, это не так уж много, но даже этих крох хватит на то, чтобы расправиться с Эммой Свон самым что ни на есть радикальным способом.       Реджина шла по лесу в сторону склепа. Она просто не могла не забрать его сюда. В конце концов, он-то вообще ни в чём не был виноват и пострадал только лишь потому, что кто-то должен был стать жертвой, чтобы дать жизнь этому заклятию. Кто-то столь ценный для колдуньи, что его потеря стала бы достойной платой за такую сильную магию. А в тот момент единственным человеком, чья жизнь была важна для неё, был принц Генри, её собственный отец. Разве она могла бы оставить его тело там? Первым, что она взяла с собой, решив навсегда покинуть Зачарованный лес, было тело её бедного отца, который всю свою жизнь был пешкой в чьих-то руках: то в руках собственного отца, то в руках Коры, а под конец, как это ни тяжело, но точно так же он стал пешкой в руках своей дочери.       Войдя в склеп, она остановилась перед гробом, высеченным из белого мрамора, провела рукой по табличке, надпись на которой гласила «Генри Миллс». Ни даты рождения, ни даты смерти. Только имя. Реджина никогда не была глупой: если бы кто-нибудь, пусть даже случайно, попал сюда, то у него как минимум возникли бы вопросы при виде этих самых дат, так что проще было вообще их не писать. Положив букет роз на гроб, Реджина мысленно в очередной раз попросила прощения у отца за всё то, что уже сделала, и за то, что ещё только планировала сделать, потом толкнула гроб. Тот легко поддался, отъехав в сторону, словно это был не тяжелый кусок мрамора, а самый обычный журнальный столик, открывая лестницу, ведущую вниз, под склеп. Реджина спустилась по лестнице в своё тайное убежище, которое даже после своей смерти охранял её отец, туда, где она хранила последние крупицы своей магии.       Реджине не нужно было искать по всем полкам, она точно знала, где лежит то, что ей было сейчас нужно. Сколько раз она приходила сюда, чтобы часами просто сидеть среди того, что когда-то составляло основную часть её жизни. Сидеть и разглядывать полки, перебирая остатки её личной коллекции, которая некогда была куда больше, да и сама Реджина мало кому уступала в могуществе. Иногда ей хотелось схватиться за голову и закричать от бессилия. Реджина так долго добивалась этого, так хотела отомстить Белоснежке, что сама не заметила, как попалась в капкан своей же собственно мести. Да, королева добилась того, что смогла разлучить влюблённых, и изрядно повеселилась, заставив Белоснежку, некогда бывшую одной из самых избалованных принцесс, работать в школе, но почему-то легче ей от этого не становилось. Она тосковала по прошлой жизни, по Зачарованному лесу, хотя и боялась признаться в этом даже самой себе. Только когда у неё появился Генри, боль и тоска чуть отступили, жизнь вновь обрела какой-то смысл, и она сделает всё, чтобы не дать этой выскочке Свон отобрать у неё то, что так дорого ей самой. Глупая насмешка судьбы, впрочем, вполне в духе Тёмного — не это ли изначально было смыслом проклятия? Ведь она этого и хотела — разлучить Белоснежку с теми, кто был ей дорог.       Отбросив все сентиментальные рассуждения о смысле жизни и внутренних мотивах своих собственных поступков, Реджина взяла с одной из полок резной сундучок. На вид он ни чем не отличался от десятков других, ему подобных предметов, коих тут было с избытком. Но это только лишь на вид. Главным было не то, как он выглядел, а то, что он содержал. Колдунья открыла и полюбовалась на лежавшее там яблоко. Да-да, самое обыкновенное яблоко, тёмно-красное и сочное даже на вид, но откушенное с одного бока. Сохраняющие чары давались Реджине очень даже хорошо — настолько, что вот уже почти двадцать девять лет это яблоко лежало тут в сундучке и выглядело при этом так, словно его сорвали с ветки только час назад.       Колдунья и сама не знала для чего сохранила его. Это яблоко было свидетелем её триумфа — ведь тогда она смогла добиться того, чего так жаждала её душа, она отравила Белоснежку, заставив ту уснуть мёртвым сном, и обманула её же, пообещав отпустить Прекрасного, но благополучно оставив его под замком. Но это же яблоко было и символом её полного провала: Прекрасный мало того, что умудрился сбежать, не без помощи кое-кого из её окружения, конечно, так ещё и снял заклятие с Белоснежки, вернув ту к жизни. Сколько раз Реджина порывалась выбросить это яблоко куда подальше, но потом клала его обратно, поворачивала ключ в замочной скважине и убирала сундучок на полку, словно чувствовала, что это яблоко ещё пригодиться ей, что оно ещё может сыграть свою роль в её личной истории. Яблоко, которое не смогло погубить Белоснежку, должно будет избавить её от Эммы Свон.

***

      Голд был поглощён работой, одновременно пытаясь что-то читать в книге, довольно внушительной даже на вид, и рассматривая какой-то предмет под лупой. Видимо, сравнивая или ища что-то общее с тем, о чём читал в книге. Тут же рядом под неусыпным контролем матери играл Гидеон, который с превеликим удовольствием рассматривал тут каждый предмет. Жаль только, что бдительная мать не разрешала взять то тяжелый изогнутый меч, то красиво украшенную вазу, помня о том, что большая часть этих предметов так или иначе являются волшебными артефактами.       Распахнув дверь, в лавку буквально влетела Реджина, уже в который раз за несколько последних дней, но, кажется, впервые её лицо при этом выражало практически животный ужас. — Не знай я тебя, подумал бы, что ты напугана, — сказал Румпель, отложив книгу в сторону. — Не знай я тебя, сказала бы, что тебя сейчас разорвёт от любопытства, — парировала его выпад Реджина. — Предположим. Итак, чем обязаны видеть вас, госпожа мэр, в нашей скромной обители? — Яблоко. Как избавиться от проклятья? — Вот прям так? Бросаешься сразу с места в карьер? Хоть бы для приличия спросила, как наши дела, или что-нибудь о погоде. — Хватит паясничать! Погода отличная, дела у вас, как я вижу, куда лучше, чем у меня. Жена и сын, чего тебе ещё желать? А вот мой сын лежит в больнице, и я не знаю, чем ему помочь.       Казалось, она в раз потеряла все свои душевные силы, когда наконец произнесла то, признаться в чём так боялась. Она бессильно опустила руки, а взгляд, ещё минуту назад способный практически метать молнии, потух, словно перед ним была не Злая Королева, а рядовая, замученная жизнью крестьянка. Белль вся напряглась, как струна, уже понимая, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Румпель только тяжело вздохнул. В этом она была вся, готовая простить Реджине все свои и его мытарства только потому, что сейчас, кажется, той действительно было очень и очень плохо. — Рассказывай, что ты там опять натворила, — сказал Румпельштильцхен менторским тоном, словно строгий учитель, разговаривающий с нерадивой ученицей.       От его голоса, а ещё больше от его тона, Реджина очнулась, как от хорошей оплеухи, вновь почуствовав себя той девчонкой, которой была когда-то, очень давно, когда впервые попросила его обучить её магии. — Это не я натворила, это досадная случайность. Хотела угостить одну свою… подругу яблочным пирогом, но по стечению обстоятельств кусок, предназначенный для неё, съел Генри. Ты понимаешь, о чём я? Генри… он сейчас там, в больнице, а мы рассиживаемся тут, вместо того, чтобы думать, как ему помочь. — Она заламывала руки, причём в этом жесте не было ни грамма театральности, женщина и действительно была на грани отчаяния. — Подожди-ка… Ты хотела отравить Эмму, но отравила Генри? Да твоей везучести позавидует даже мистер Сми! — Голд громко рассмеялся, откинувшись на спинку стула, словно речь шла об особенно удачной шутке, а не о попытке отравления, в результате которой пострадал ребёнок. — А что мне оставалось делать, после того как ты отказался помогать мне? — огрызнулась колдунья. — Решила, что если старая схема не сработала однажды, то во второй раз она окажется удачнее? Ты становишься предсказуемой. Взяла бы хоть ананас, что ли, или какое-нибудь манго. Хотя, о чём это я? Ты же у нас спец исключительно по яблокам. В первый раз ты не смогла отравить Белоснежку, во второй — мисс Свон, зато у тебя отлично получилось угробить яблоню, что росла у тебя в саду, и собственного сына. Знаешь, мне кажется, тебе стоит лучше обдумывать свои схемы.       Неожиданно в разговор вмешалась Белль, не способная больше смотреть на мучения женщины, которая хоть и едва не уничтожила её саму, но, в конце концов, тоже была матерью и сейчас не могла не переживать за жизнь сына. — Румпель, так нельзя. Ты же видишь, что она беспокоится. Ведь Генри — самый обычный мальчик и он не виноват в том, что вы не очень ладите между собой. Помоги ему. — Да, помоги ему, — кивнула Реджина, неожиданно нашедшая в лице Белль союзницу. — А ты, милочка, не знаешь, чем снимают любое проклятие? Я обязательно должен подсказывать тебе это? — всё так же ехидно осведомился Голд. — Поцелуй. Конечно, я знаю, неужели ты думаешь, что я забыла об этом? Но в этом мире всё не так, тут поцелуй не сработал. — Знаешь, любовь остаётся любовью в любом мире, просто ты не там её ищешь. Ну что же делать с тобой? Пойдём.

***

      Доктор Вейл отрешенно смотрел на кардиомонитор, показывающий вместо кардиограммы одну линию и издающий омерзительный пищащий звук. Смерть каждого пациента — это маленькая трагедия. Однако чем дольше работает врач, чем больше он их видел, тем меньше реагирует на это. Но смерть ребёнка для любого врача — это совсем другое, к этому невозможно привыкнуть. Рядом заходилась в рыданиях молодая женщина. Он даже не знал, кто она такая и что тут делает, да в общем-то ему было на это глубоко наплевать. Странно, что тут не было мисс Миллс, но и это не его дело. Доктор Вейл всё никак не мог оторвать взгляд от мерзкого экрана, не желавшего фиксировать ни единого признака жизни в маленьком детском тельце.       Вдруг в помещение вбежали двое, и если появление мэра Миллс было логичным и понятным, — всё же мальчик, лежавший перед ним на кровати, приходился той сыном, хоть и приёмным, — то что тут делает мистер Голд, было куда менее понятным. — Мисс Свон, я сейчас ошибаюсь или вижу в ваших глазах веру? — вдруг обратился он к молодой женщине, чьего имени доктор Вейл не знал. — Что с того? Сейчас всё равно уже поздно, — ответила та, заикаясь от слёз и ни сколько не заботясь о том, что косметика на её лице давно уже растеклась и размазалась некрасивыми пятнами. — Нет, дорогуша. Ты читала сказки? Ведь Генри так верил в них. А что говориться в сказках? Поцелуй любви способен разрушить любое заклятие. Попробуешь? Мы ведь всё равно ничего не теряем.       Реджина посмотрела на него, как на душевнобольного, однако не сказала ни слова, даже тогда, когда эта выскочка Свон подошла к кровати, на которой лежал её несчастный Генри. Промолчала она и тогда, когда мисс Свон наклонилась и поцеловала мальчика в лоб. И даже когда он вдруг вздохнул, она тоже ничего не сказала, да в сущности и говорить-то было нечего.       Никем не замеченная Реджина вышла из больницы, понимая, что всё, происходившее с ней в последнее время, вело к тому, что сейчас произошло — её великое и гениальное проклятие пало. И для неё было бы куда лучше убраться отсюда до того, как все жители Сторибрука вспомнят, кем они являются и кто такая мэр Миллс.