Когда зацветёт сакура

Эраст всегда встает рано. Он никогда не пропускал свою ежедневную тренировку с Масой. Яков же напротив, если не звала служба, любит поспать, особенно в воскресенье. Однако этим утром даже он открывает глаза с первым лучом солнца. Что-то странное ощущается то ли в воздухе, то ли периферии сознания, так в далеком детстве, проснувшись, маленькие Яков и Эраст просыпались и бежали в гостиную в Рождество, где под большой зеленой красавицей-елью стояли заботливо приготовленные маменькой и папенькой подарки. Яков неторопливо поднимается, приводит себя в порядок и выходит в коридор, собираясь идти завтракать. Взгляд его невольно упирается в дальний угол, куда вчера Эраст положил небольшое одеяло, соорудив тем самым спальное место для лиса. Что-то странно большое и светлое виднеется в полумраке коридора. Яков осторожно приближается к подстилке и замирает. Вместо лисицы перед ним лежит завернутый в одеяло молодой человек с черными растрепанными волосами. — Какой пассаж… — вырывается у Якова, когда он внимательно оглядывает неожиданного гостя. И хотя слова звучат негромко, незнакомец вздрагивает и открывает глаза, несколько секунд бессмысленно оглядываясь, определяя свое местоположение. — Ну-с, и кто вы, голубчик? И, уж извините за странный вопрос, почему вы спите на подстилке для лисицы? — спокойно спрашивает Яков, хотя удивление возрастает в нем с каждом минутой. Молодой человек сдавленно охает, приподнимаясь на локтях и переводя на Якова огромные голубые глаза. Тонкие черты лица, нитка усов, на вид вряд ли больше двадцати — двадцати двух лет. — П-простите… Я Гоголь… Николай… — Яков Петрович Гуро, — представляется следователь и протягивает юноше руку. Тот несколько секунд с испугом таращится на нее, не понимая значения этого жеста, а потом всё же цепляется в нее тонкими длинными пальцами и поднимается с пола, удерживая другой рукой норовящее сползти с плеч одеяло. — Ваш брат вчера называл вас по имени… Я запомнил… пока был лисой… — румянец появляется на бледных щеках Николая. — Пока вы были лисой? — повторяет, прищурившись, Яков. — Да… — Д-доброе утро… — практически тем же растерянным тоном здоровается выглянувший из своей комнаты Эраст. — Эраст, взгляни, что за неведомую зверушку ты мне привез, — смеется Гуро, еще не отпуская пальцы Гоголя из своей руки. — Здравствуйте… Эраст Петрович, это я… Лис, которого вы спасли, вы помните? — тихо спрашивает Николай, взглянув на Фандорина из-под длинных черных, падающих на лицо волос. — Вы, я извиняюсь, кицунэ, не т-так ли? — Кто, прости? — резко повернувшись к брату, спрашивает Яков. — Оборотень, — негромко отвечает Николай, опуская глаза, — да, я кицунэ, но стал им не так давно. Поэтому у Эраста Петровича не возникло вопросов про мой хвост… — У кицунэ их может б-быть до девяти, — тут же поясняет Фандорин — чем старше лисица, т-тем больше у нее хвостов. С минуту Яков молча разглядывает свой «подарок», затем поворачивается к брату: — Я иду завтракать. Эраст, могу я попросить тебя одолжить что-нибудь из одежды нашему гостю? Моя будет ему великовата. — К-конечно, — Фандорин кивает, и в глазах у него неожиданно загораются озорные огоньки, — я даже знаю что… Спустя десять минут Яков, неторопливо намазывая половинку яйца красной икрой, замирает, когда перед ним появляются брат и странный гость. На Николае настоящее шелковое кимоно светло-голубого, под стать глазам, цвета, расшитого серебряными рыбами. Яков Петрович Гуро всегда славился своей выдержкой, но сейчас даже он несколько минут не может отвести глаз от Гоголя.