Когда зацветёт сакура

В привычку Николая входит каждое утро извиняться и стремительно покидать спальню Гуро. Якова это изрядно веселит, но он старается не сильно доставать этим Гоголя. Эраст реагирует в своей манере — спокойно пожимает плечами и никак не комментирует. Но рано или поздно приходится выходить на работу, и Яков, поймав Николая в коридоре, приглашает его в свой кабинет. — Вы, голубчик, живете у нас уже две недели. Завтра я должен отправиться на службу, Эраст, скорее всего, тоже уйдет. Вы не переживайте и чувствуйте себя как дома. Я только не советую вам долго гулять, вдруг не сможете удержать порыв перекинуться в лису. Я постараюсь недолго. Николай молча кивает, в хрустальных глазах отражается привычная уже взору Якова тоска. — Ну не расстраивайтесь так, Николай Васильевич. Разберемся мы с вашей бедой. С двумя бедами. — Я надеюсь, — негромко откликается юноша. Яков с сочувствием смотрит на него, потом подходит, кладет руки на плечи и неожиданно ласково произносит: — Всё у вас будет хорошо. Верьте мне. Плечи Николая под ладонями вздрагивают, но он ничего не отвечает. Яков с трудом удерживается от того, чтобы не потрепать молодого человека по волосам — всё-таки, он не лис. На следующее утро оба брата уходят, и Николай остается полноправным хозяином в доме. Но он не выходит из своей комнаты, заранее попросив у Якова пачку бумаги и письменные принадлежности, полностью уходит с головой в работу над давней идеей. Он так погружен в работу, что не слышит звук захлопнувшейся входной двери и негромкие шаги на лестнице. Он не реагирует, когда дверь в его комнату отворяется, и Яков почти двадцать минут молча смотрит на него. Николай так увлечен, что не слышит и не видит ничего вокруг. А на лице Гуро застыло обеспокоенное выражение, однако он не спешит прерывать работу Гоголя. Хочется все проверить, выяснить, посоветоваться с Эрастом, хотя брат совершенно точно станет возражать… Но выбора нет. Это дело безопасности. Николай работает без перерыва почти три часа. Наконец он откидывается на спинку стула и протирает усталые глаза. — Вижу, славно потрудились, голубчик, — с легким смешком отвлекает его голос Якова. — Яков Петрович? Я не слышал, как вы пришли… — Ничего страшного, я и не думал вас отвлекать. Значит, вы писатель? — Я иногда пишу рассказы… Не знаю, могу ли называться писателем, — с известной уже скромностью откликается Гоголь. — Что ж, надеюсь, что смогу это подтвердить, если позволите мне прочитать. Дадите ведь, голубчик? — Яков подходит ближе, смотрит сверху вниз на усталое лицо и ласково улыбается. — Конечно, — в голосе Николая звучит неуверенность, но он собирает исписанные листы и подает их Якову, — вот, возьмите. Только, прошу, читайте не в моем присутствии. — Я буду читать их лежа в постели перед сном, когда один молодой лис любезно будет согревать мне ступни, — скалится Яков, подмечая выступивший на бледных щеках писателя румянец. — Яков Петрович… — Мы это уже обсуждали, голубчик. Нет причин стесняться. Не волнуйтесь, если меня бы что-то не устраивало, вы бы поняли это сразу. Николай замолкает, смотрит на Гуро встревоженными глазами. — Пойдемте-ка чай пить, — предлагает Яков, — вы, небось, не ели ничего с того момента, как я ушел. — Мне не хотелось, — словно оправдывается Гоголь. Но чай он пьет с явным удовольствием и не отказывается от свежей выпечки. Яков поглядывает на него, изредка снисходительно улыбается, но ничего не говорит. Ох, и почему мальчишка из всех людей попался на глаза именно Эрасту? Что ему стоило притвориться мертвым или отползти подальше? После того, что Яков узнал… Но пока рано. — Вы, голубчик, что намерены делать? У вас в Петербурге есть свой дом? Николай неуверенно кивает: — Да, есть квартира. За ней следит мой слуга Яким. — Прекрасно. Но вы не переживайте, вы — наш гость. А слугу вашего не стоит пугать неожиданным хвостом, — усмехается Гуро. Гоголь заливается румянцем и опускает глаза. Ему ужасно неловко от того, что в обличье лисы его так и тянет забраться в постель следователя, желательно уткнуться теплым носом ему в ладонь и доверчиво подставить мягкий живот. Яков никогда не скупился на ласку, почесывая распластавшегося на своей постели хитреца. Лис смешно фыркает, урчит и ластится, в янтарных глазах такое обожание, что оторваться невозможно. А возвращаясь в обычный человеческий облик, Николай стонет в подушку, от стыда и неудобного желания остаться в кровати еще ненадолго. Но пока Яков просыпается, Гоголь уже уходит в свою комнату, забирается под одеяло и недовольно сопит.