Когда зацветёт сакура

«Кицунэ — в японском фольклоре лиса-оборотень с девятью хвостами. Кицунэ — чрезвычайно умные и хитрые существа. Внешняя привлекательность в обоих обличьях работает на пользу оборотней, ими очаровываются и легко влюбляются. Главная цель большинства кицунэ — стать человеком, ведь несмотря на преимущества их вида, эти существа лишены своей собственной души, а значит, прожив свою необычайно долгую жизнь, умирают в сильнейшей мучительной агонии. Оборотни ищут такого человека, который полюбит их, и пожирают его сердце. После этого способности к оборотничеству у кицунэ полностью пропадают, и они становятся обычными людьми. Обитают кицунэ преимущественно в лесах…» Дальнейшее уже не интересует Якова, и он захлопывает книгу. Гуро лежит в своей постели, в который раз перечитывая старый фолиант, взятый из секретной библиотеки Третьего отделения. В ногах у него дремлет, изредка подергивая ушами и кончиком пушистого хвоста, рыжий лис. Иногда он фыркает во сне, вытягивается во всю длину, прижимается мягким животом к коленям Якова и ластится, напрашиваясь на ласку. Яков почесывает его без каких-либо эмоций, зная, что скоро в свою спальню сбежит, поспешно закутавшись в халат, молодой растрепанный юноша. Но не сегодня. Яков ждет терпеливо, просчитывая в уме варианты, предугадывая справедливое обвинение со стороны брата. Но рисковать глупо и опрометчиво, а Яков Гуро никогда в жизни не был глупым и опрометчивым человеком. Наконец легкое сияние окутывает фигуру лиса, и через несколько секунд на его месте лежит обнаженный Николай. Яков укрывает его одеялом и проводит кончиками пальцев по щеке. Длинные черные ресницы подрагивают, и Николай открывает сонные глаза. — Вот и вы, голубчик, — улыбается Гуро. Николай озирается кругом, краснеет от стыда и плотнее заворачивается в одеяло. Яков выжидает несколько минут, потом неожиданно обхватывает юношу за плечи и притягивает к себе. Николай вздрагивает под сильными руками, смотрит растерянно и смущенно. — Вы — удивительный человек, Николай Васильевич, — ласково произносит Яков, улыбаясь растрепанному Гоголю. — Кажется, с этим бесполезно бороться, — приглушенно отвечает тот. — Как знать, — Яков проводит руками вдоль плеч к шее, поправляет пряди растрепанных волос. Ошейник в виде змеи защелкивается бесшумно, и Николай захлебывается, хватает ртом воздух, ему нечем дышать. Яков перехватывает его за руки, крепко прижимает к себе, удерживает содрогающееся тело: — Тише, голубчик, тише, сейчас пройдет. Вот так, лучше? — Я-яков П-петрович… Что это? Что вы сделали? — Николай поворачивает голову, беспомощно дергается в сильных руках, — что вы со мной сделали? — Сковал ваши силы, — спокойно отзывается Гуро, — больше никаких хвостов и ночных кошмаров, Николай Васильевич. Больше вы ничего никому не сделаете. — О чем вы? — глаза Гоголя округляются, он смотрит со непониманием и страхом. — Вы — кицунэ. Пусть и не по собственной воле. Вот, читайте, — и Яков кладет перед ним раскрытую на той же странице книгу. Николай читает быстро, бледнея с каждой секундой, поднимает голову. — Я не хочу вырывать ничье сердце… Я хочу снова стать собой! — Стать человеком, — вкрадчиво отзывается Гуро, — так что это всё про вас, голубчик. Не сопротивляйтесь, будет только хуже. Сейчас вы беззащитны, Николай Васильевич. Яков поднимается с кровати и резко раздвигает портьеры, пропуская в комнату яркий солнечный свет. Николай щурится, бессознательно дергает ошейник, но самостоятельно его снять невозможно. — Поднимайтесь, Николай Васильевич. Вам нужно одеться, позавтракать, а потом едем в Третье отделение. — Куда? — с трудом выговаривает слова Гоголь, — что со мной там сделают? — Будут изучать, — спокойно откликается Яков, — вы ведь настоящая диковинка, голубчик. — Пожалуйста… — Николай соскальзывает на пол и опускается на колени, — пожалуйста, Яков Петрович… Вы же обещали… Вы обещали защитить меня! Обещали помочь снова стать человеком! — Так вы и станете человеком, — отзывается следователь, — даже сейчас вы уже человек, пока на вас этот ошейник. Вы неоценимый и крайне дорогой экземпляр. Разумеется, вы нужны Российской Империи. Кто знает, какую из вас можно извлечь пользу. — Пожалуйста… — вырывается из горла хрипом, а затем по щекам бегут слезы. Николай со стоном опускает голову. — Ну хватит, — резковато замечает Яков, — вставайте. Вам нужно одеться. Все-таки вы не дикий зверь. Он рывком поднимает Николая на ноги, ведет в комнату и практически одевает сам, поскольку у юноши так дрожат руки, что он не может самостоятельно справиться даже с простой рубахой. От завтрака Николай, и в спокойное время не радуя аппетитом, сейчас просто-напросто отказывается. Яков, однако же, не настаивает, но сам с видимым удовольствием выпивает кофе. — Очень жаль, что вы ничего не едите, Николай Васильевич. В Третьем отделении точно не так хорошо кормят, как у нас. Николай молчит, но у самых дверей резко останавливается, цепляется пальцами в сюртук Якова и глухо произносит: — Яков Петрович… Я вас умоляю… Пожалуйста, не поступайте так со мной… Я же ни в чем не виноват… Я просто хочу стать самим собой. — Неразумное вы создание, — хмыкает, покачивая головой, Гуро, — ведь именно поэтому я и везу вас в Третье отделение, как вы не понимаете! Там из вас сделают настоящего человека. Николай сжимает губы и безропотно позволяет Якову довести себя до кареты и занять место у окна. В голове пусто, никаких мыслей. Только сердце сжимается в робкой надежде: Эраст Петрович узнает об этом.