Когда зацветёт сакура

Эраст возвращается домой только под утро. Он устал, проголодался, и единственное, что хочет, это принять горячую ванну и лечь в теплую постель. Дома неожиданно оказывается пусто. — Николай Васильевич! — зовет Фандорин, но никто не выходит ему навстречу — ни на ногах, ни на лапах, — Яков! Брата тоже, очевидно, нет. Куда все подевались? К усталости прибавляется тревога. Странная, пугающая тишина обволакивает, заглушает собственное прерывистое дыхание. Будь Эраст сейчас в форме, он немедленно бы сорвался в Третье отделение, но он вымотан до предела. Поэтому принимает непростое, но единственно правильное решение — лечь спать. Утро вечера мудренее. Утро его будет запах ароматного кофе. Эраст приоткрывает левый глаз и видит расплывчатые очертания кружки перед собственным носом. — Я-яков? Подавляя чудовищный зевок, Фандорин садится на постели, натянув на плечи одеяло, слегка покачиваясь взад-вперед со сна. — С добрым утром, родной, — весело произносит Гуро, протягивая брату кружку и присаживаясь рядом с ним с еще одной в руках. — Я вчера п-приехал поздно… Где Н-николай? — Я отвез его в Третье отделение, — совершенно спокойно откликается Яков, — в ошейнике. Эраст в этот момент делает глоток обжигающего кофе и тут же заходится в кашле. Яков ждет, когда брат сможет наконец отдышаться, и пожимает плечами: — Ты мне ничего не рассказал, кто такие эти кицунэ. Пришлось узнавать самому. И то, что я узнал, тебе не понравится. — Т-ты отвез Николая в Третье отделение? — повторяет, словно ослышавшись, Фандорин. — Просто прочитай, — Гуро кладет на колени брата раскрытую на нужной странице книгу и смотрит на него, пока тот читает, — ну как? — Яков, ты в своём уме? Николай Васильевич п-проклят! Это не его вина! Как ты только мог? — с расстановкой холодно спрашивает Эраст. — Не его, — спокойно соглашается Яков, — я не отрицаю, что Николай мог и не знать всех своих возможностей, но это ни в коей мере не уменьшает опасность. Эраст, мы правда сделали все, что в наших силах. Я буду приглядывать за ним. В конце концов, неужели ты думаешь, что там его убьют? Эраст покачал головой, отставил кружку и обхватил себя руками. Опустил голову, немного помолчал, потом глухо произнес: — Его не убьёт Третье отделение, Яков. Это уже сделал т-ты.

***

Николай долго сидит на узкой лавочке, обхватив себя руками. Его заперли в небольшой камере с маленьким окошком под самым потолком, откуда бьёт яркий солнечный свет — единственное освещение. Ошейник с него, разумеется, не сняли, и ко всему прочему приковали длинной цепью за обе лодыжки. От нового унижения Николай окончательно теряет желание сопротивляться. Только бросает на Якова полный мучительного ужаса взгляд сквозь прутья решетки. Гуро уходит, едва в замочной скважине поворачивается ключ. Николай забирается на лавочку с ногами, обхватывает себя руками и замирает в этой позе, стараясь отрешиться от всех чувств. В груди неприятно жжет. Глаза сухие, слез нет — шок настолько сильный, что Гоголь погружается в какое-то странное состояние между сном и реальностью. Он не слышит задаваемых ему вопросов, отказывается от еды и воды и вообще не реагирует ни на какие попытки завязать разговор. День проходит и заканчивается одним — полное опустошение в душе и в голове. Наблюдающие сообщают о поведении узника руководству, которое связывается с самим Гуро. Яков приезжает на следующий день рано утром, практически с первым лучом солнца. Сердце против воли сжимается при виде Гоголя. Где этот меланхоличный юноша с мечтательными глазами? А веселый, ластящийся лис с пушистым хвостом? — Николай Васильевич, — негромко зовет Яков, но Николай даже головы не поднимает. Гуро замечает слабое-слабое дыхание по едва поднимающимся и опускающимся плечам. Тревога усиливается, и Яков, подозвав охрану, просит отпереть замок. Он медленно приближается к Гоголю, медленно опускается рядом с ним на лавочку и осторожно прикасается к белому виску. — Голубчик… Вам надо поесть, вы себя так голодом заморите. Не глупите, Николай Васильевич. Мелко-мелко дрожит под рукой хрупкое тело. Яков чувствует, как юношу колотит озноб. Это совершенно не входит в его планы. — Принесите плед, — приказывает он страже, и те уходят исполнять поручение. Тревога за рассудок Николая усиливается, когда Гуро укутывает его со всех сторон теплым шерстяным пледом и протягивает кружку с горячим чаем. Гоголь смотрит в пространство пустыми глазами. Яков обхватывает юношу за плечи обеими руками, притягивает к себе и на краткий миг прижимается губами к чужому рту. Николай вздрагивает, пытается отстраниться, но Гуро сильнее прижимает его к себе: — Вы будете делать все, что вам говорят. Иначе следующая наша встреча состоится в куда менее приятной обстановке. Хватит изображать страдания, Николай Васильевич. Вы не дурак и понимаете всю серьезность обстановки. Нам нужно узнать некие моменты, связанные с вашими необыкновенными способностями. Если вы нам их расскажете, я постараюсь снова забрать вас к себе. — Я больше не верю ни единому вашему слову, — срывается с губ Гоголя хрипло и резко, — не смейте больше ко мне прикасаться. — Поверьте, голубчик, прикасаться к вам теперь буду не только я, — усмехается Яков, — когда придут наши особые дознаватели… А у них совершенно особые способы разговора с задержанными… Вам лучше делать то, что вам велят. А если вдруг решите уморить себя голодом, то вас будут кормить насильно, и я вас уверяю, это вам не понравится. Поэтому быстро взяли ложку и начали есть. Не нарывайтесь. — Я хочу поговорить с Эрастом Петровичем, — тихо просит Николай, — пожалуйста… — Он не сможет вытащить вас, если вы этого добиваетесь, — отрезает Гуро, — он не служит в Третьем отделении, и несмотря на свои связи и влияние, не выручит вас. А вам пора перестать видеть здесь угрозу. Пребывание здесь может вам помочь, голубчик. Я действительно собираюсь избавить вас от шерсти, хвоста и лап. Не бойтесь вновь довериться мне, хотя это и сложно. Вы уверены, что я вас предал, но это не так. Я пытаюсь помочь вам. Запомните мои слова. Гоголь ничего не отвечает и отворачивается к стене. Яков ждет еще несколько минут в надежде на хоть какую-то реакцию, но молчание затягивается, и он поднимается на ноги. — Я по-прежнему ваш друг, — тихо произносит он, наклонившись к Николаю, — и я не отказываюсь от своих слов помочь вам. С этими словами Яков уходит, снова оставляя Николая в полном одиночестве.