Когда зацветёт сакура

Как он мог… Предатель… Предатель! Как можно принять в свой дом, под свою защиту, а потом так подло выдать, воспользоваться служебным положением… Он не заслуживает прощения… Николай сидит на лавочке, поджав под себя скованные ноги и закрыв голову руками. Перед глазами то и дело яркими всполохами встают картины: вот Яков переступает порог камеры и снимает ошейник… Дальнейшее — дело нескольких секунд. Перекинуться и вцепиться зубами в горло, а лучше в сердце. Вырвать сердце и стать человеком… Стать, наконец, свободным… Резкий скрип поворачиваемого в замочной скважине ключа заставляет вздрогнуть и оглянуться. — Эраст Петрович! — Николай вскакивает на ноги и бросается к Фандорину, едва тот показывается на пороге. Взмахнув руками, обнимает за шею, прижимается щекой к груди, шепчет неразборчиво: — Как хорошо, что вы здесь… Помогите мне… Эраст Петрович… Я ничего не сделал… Я ни в чем не виноват… Фандорин молча гладит юношу по голове, терпеливо выслушивает сбивающийся на всхлипы шепот, потом отводит обратно к лавочке, усаживает, пристальным взглядом окидывает всю фигуру на наличие каких-нибудь повреждений. Нет, Гоголь здоров, по крайней мере, физически. Но глаза… В них плещется такая тоска, что выдержать её под силу не каждому. — Николай Васильевич… Всё б-будет хорошо, не нервничайте. Я п-попытаюсь вас освободить… — Пожалуйста… — глухо стонет в районе ключиц Николай, по-прежнему вцепившись в Эраста, в последнюю свою надежду. — Что вам сказал Яков? — Сказал… что это на пользу мне… Сидеть взаперти. Я не понимаю, Эраст Петрович… Я схожу с ума, — шепчет Николай, по бледному лицу которого ручьём текут слезы обиды и горечи страшного предательства, — я ничего, ничего не сделал! — Тише, — Фандорин успокаивающе гладит его по макушке, нахмурившись, поджимает губы. Что имел в виду Яков, когда говорил, что это на пользу самому Гоголю? Какая может быть польза в тюрьме? Нет, что-то тут не складывается… Эраст слишком хорошо знает своего брата. Но Яков всегда славился своей непредсказуемостью и холодным расчетом. Только что он задумал на этот раз? — Пожалуйста, Эраст Петрович, — глухо бормочет Николай, — я вас умоляю… Поговорите с ним… Я не могу здесь больше… Я схожу с ума… — Не с-смейте, — напрягается Фандорин, — вы нужны здоровым. — Я никому не нужен, — безнадежно срывается с губ Гоголя. — П-перестаньте, — Эраст резко хватает его за плечи и заглядывает в лицо, — что за уп-падническое настроение? Возьмите себя в руки! — Я просто не понимаю… За что… — в голосе Николая звучат неприкрытые слезы, и он, по-детски шмыгнув носом, обнимает Эраста и прячет лицо у него на груди, — я знаю вас… Вы хороший… Молю, Эраст Петрович… — Сделаю всё, что в моих силах, — шепчет Фандорин, обнимая вконец убитого юношу.

***

Яков входит в двери Третьего отделения с таким видом, что это его собственность, и сразу спускается на несколько этажей вниз, к Николаю. Вчера вечером всегда сдержанный Эраст устроил ему настоящий разнос: он на весь дом объявил, что не желает больше быть братом такого бесчувственного эгоиста, поражен, как только мог Яков обойтись с гостем, и поставил ультиматум: если Гоголь свихнется в этой своей камере, то он, Эраст, пустит себе пулю в лоб. Если с первыми заявлениями Гуро мог еще как-то поспорить, то эту угрозу пропустить было невозможно. Поэтому Яков на следующее же утро собирается и отправляется на работу. Николай, свернувшийся в комок на лавке, крепко спит. Или делает вид. Яков осторожно, чтобы не разбудить, опускается на корточки и зарывается пальцами в длинные черные волосы. — Вы даже не представляете себе, Николай Васильевич, чем я рискую ради вас, — шепчет он. Пальцы почти бессознательно тянутся к ошейнику, снимают и откладывают его в сторону. Медленное дыхание спящего Николая резко останавливается, и под рукой Гуро внезапно оказывается пустота. Он вздрагивает и поднимает голову, сталкиваясь взглядом с черной бездной чужих глаз. — Ты пришел навстречу своей смерти? — хрипло смеется исчерченное черными венами белое лицо. Глаза — одна сплошная тьма. — Делайте всё, что считаете нужным, — спокойно отзывается Яков. Существо, бывшее еще несколько секунд назад Николаем, резко подается вперед. Жалобно звенит сломанная цепь — больше это существо ничего не сдерживает. Тёмный резко хватает Якова за корпус, притягивает к себе: — Мы славно развлечемся! Яков даже не сопротивляется. Он чувствует невероятно твердые руки, кольцом сжимающиеся вокруг его тела и не дающие даже шевельнуться, и смело заглядывает в пустые глаза: — Как пожелаете, Николай Васильевич. В следующее мгновение всё застилает черный густой дым.