Когда зацветёт сакура

Больно, когда в тело вонзаются когти. Очень больно. Яков это понимает лучше, чем когда-либо. Но еще больнее, когда эти самые когти, раздирая кожу и плоть, выскользают из раны. Яков не осознает, что происходит в данный момент. Он просто лежит и смотрит на когтистую руку, которая заляпана его собственной кровью. Дышит Яков прерывисто, изувеченная грудная клетка тяжело вздымается. Тёмный — ибо язык не поворачивается назвать его Николаем, смотрит, с наслаждением слизывает кровь с пальцев и ухмыляется. — Ну как, господин следователь? Как самочувствие? Гуро дышать тяжело, не говоря уже о том, чтобы что-то сказать. Но он титаническим усилием воли приподнимает голову и криво усмехается порванными губами: — Прекрасно, дорогой Николай Васильевич, просто чудесно. Не поцелуете меня еще? Тварь холодно смеется, эхо прокатывается по сводам пещеры и замирает где-то вдали. — Тебя могу целовать хоть Вечность, Яков. Но ты, увы, столько не проживешь. Он наклоняется, с притворной лаской обхватывает лицо Якова окровавленными руками и приникает к его губам. Язык скользит по израненному рту, слизывает каждую капельку крови, а затем бесцеремонно проникает внутрь, словно хочет добраться до сердца. — Какова… какова твоя настоящая цель? Вырвать и сожрать мое сердце, чтобы снять проклятье лиса-оборотня? — хрипло спрашивает Гуро, когда Тёмный наконец отпускает его. — И как давно ты это понял? — Достаточно давно. Отвечать длинными предложениями Яков больше не в силах. У него появляется смутное подозрение, что Тёмный не только физически истязает его, но и забирает силы, подпитывая свою голодную сущность. — Скажи, Яков… Что ты намеревался сделать со мной, сдав в Третье отделение? Гуро некоторое время молчит, но вовсе не из-за того, что не может найти подходящих слов. Совсем наоборот. Его силы — и физические, и моральные, на исходе. — Не с тобой, — отрезает он тихо, но решительно. — Я и Николай — одно целое. Я — просто другая часть его личности, скрытая часть. — Я уже ответил на этот вопрос, — отзывается Яков, — сделать его человеком. — Предав? — Тёмный смеется. Жутко звучит этот скрежещущий смех, отражающийся от каменного потолка и стен. — Какой интересный способ, Яков. — Тебе больше не скажу, — Гуро усмехается, насколько позволяют цепи, разводит руками, — ты ведь убьешь меня сейчас, да? Тёмный наклоняется, облизывает языком губы, словно перед ним какой-то исключительный деликатес. — Да… Настало время. — Тогда можно последнюю просьбу? Я хочу увидеть Николая. Настоящего. Хотя бы на несколько секунд. Хочу сказать ему кое-что. Это возможно? — голос Якова, хоть и тихий, но не дрожит, и существо усмехается, отдавая должное его храбрости. — Последняя просьба… Как трогательно. Только это не спасет тебя, Яков. Николай — часть меня, а я — часть его. Мы друг друга не предаем. В отличии от других. — Я прошу это не ради спасения. Тёмный наклоняется ниже, почти вплотную к лицу Якова и через секунду мрак полностью уходит. Николай вздрагивает и оглядывается по сторонам, а потом в ужасе смотрит на распростертого и прикованного Гуро. — Яков Петрович… Что… что происходит? — Тише… Тише, Николай Васильевич… У нас очень мало времени. Я хочу сказать вам очень важное… У меня уже почти не осталось сил кричать… Наклонитесь ко мне, будьте добры… Гоголь наклоняется, бросая нервный взгляд на цепи, которыми прикован Яков, а затем сталкивается с ним взглядом. Гуро улыбается, а в глазах его… слезы? — Простите меня, Николай Васильевич… Всё, что я сказал вам — правда. Я действительно хотел помочь вам снова стать человеком. Вы ни в чем не виноваты. Только я сам заварил эту кашу, мне ее и расхлебывать. Вы стали для меня чрезвычайно дороги… И мне жаль. Лицо Николая искажается, и вместо привычных нежных черт снова возникает Тьма. — Прощание окончено, Яков Петрович. — Мне этого хватило, — хрипло смеется Гуро, понимая, что это последние в его жизни слова. Когтистая ладонь со свистом рассекает воздух, вонзаясь в грудную клетку. Своды пещеры дрожат от душераздирающего крика и хруста ломающихся ребёр.

***

— Должно б-быть что-то… Хоть что-то… — бормочет Эраст, листая очередной том, но пока безрезультатно. Заклинание точно есть, в этом не приходится сомневаться. Вот только как его найти во всей этой Александрийской библиотеке? Не тот том, снова не тот… Другая книга, должна быть другая… Толще, старее, возможно, рукописная… Стоп. Рукописная? Эраст резко крутит головой. Где-то он уже видел книгу, написанную от руки, и задумчиво трет виски. Как же он уже устал сидеть в этом полумраке. Освещение в этом зале отвратительное, словно приходят сюда только раз в десять лет, и только за той книгой, местонахождение уже знают. Таким людям точно нет нужды блуждать в темноте. Кроваво-красный переплет болезненно напоминает алое пальто старшего брата. Фандорин кусает губы, осторожно вытаскивая толстый том с пожелтевшими от времени страницами с полки. Фолиант действительно старый, практически древний. Уж явно старше и этой библиотеки, и здания, и самого Третьего отделения. Так… Проклятия, порча, любовный приворот… От названий разделов Эраста тянет высказаться непотребными словами. Да где же этот раздел… А, вот он, наконец-то. Теперь ищем нужное заклинание… Возвращение заблудшей души… Подходит. Эраст подносит к книге свечу, напрягая зрение, силясь прочитать витиеватый почерк с закорючками. Наконец, прочитав про себя, Фандорин делает глубокий вздох. Сейчас главное — не начать заикаться. Ну, с Богом.