Часть 4
3 апреля 2019 г., 03:16
Вечером следующего дня Алексей Андреевич сам позвал Габера к себе.
— Что ж, лекарь, делай свою работу — осмотри исправно. А то и впрямь, не ровен час, ухудшение какое будет. Я, — тут он слегка усмехнулся и взглянул на Габера исподлобья, — государю моему в исправности нужен.
— Не беспокоит ли что-нибудь Ваше сиятельство нынче? Не замечали отделения крови? — спросил Габер большей частью для того, чтобы сделать Аракчееву приятно.
— Не примечал. Ты хорошо мне помог.
«Отечество не скажет мне за это спасибо», — подумал Фёдор Платонович.
— Я счастлив видеть, что, кажется, и расположение духа Вашего сиятельства нынче недурно? — спросил Габер настолько робко, насколько мог, чтобы Аракчеев не захотел возразить из одного упрямства.
— Весьма недурно. Вот коллеге твоему, у поселян лекарю, розог приказал дать.
— Как так? — вырвалось у Габера.
— А он у меня давно выпрашивал для поселян прутьев берёзовых. Мол, отвар из них целебный выходит, те издавна привыкли оный пить и хворали меньше. А без дозволения моего брать не положено. Вот я и подумал — отчего не дать?
«Ну, если шутит, видать, и впрямь в духе», — решил Фёдор Платонович.
Привычно устроившись на кушетке, Аракчеев не спешил стягивать лосины.
— Сам займёшься, — бросил он спесиво. — Ты моему здоровью обслугою назначен, стало быть, мне и подавно.
Габер, вмиг ощутивший, как кровь приливает к паху, аккуратно обнажил заднюю часть своего капризного пациента.
— Извольте расставить ноги шире, — попросил он, чтобы дольше задержаться взглядом на резких линиях его бёдер и ягодиц. — Ещё шире. Да, так довольно.
С наслаждением коснувшись узлов, Фёдор Платонович, не раздумывая, сразу начал массировать их. Он нежно порхал по шишкам пальцами, умудрялся разминать так, чтобы это не было больно, поглаживал их и ласкал. Движения Габера становились всё меньше похожи на медицинскую процедуру, но он внутренне усмехался, зная, что Аракчеев ни за что не захочет его остановить.
Вскоре Алексей Андреевич выпустил из крепко стиснутых зубов несколько еле слышных стонов. Он наклонил голову и больше не старался глядеть назад.
— Использовать мазь, Ваше сиятельство? Почувствовали Вы давеча после неё облегчение, или же можно вовсе не употреблять её? Как Вам привычней? Выучите меня, — сказал Габер намеренно почтительно и невозмутимо.
— Смажь, — только и смог выдохнуть Аракчеев. Габер сглотнул: тот оказался даже менее стойким, чем он ожидал.
Вернув смазанные пальцы на прежнее место, Габер осторожно скользнул одним из них внутрь. Аракчеев напрягся — и тут же, не в силах сопротивляться своим желаниям, расслабился.
— Нет ли неприятных ощущений? — поинтересовался Габер с такой нарочитой серьёзностью, что побоялся, как бы её не приняли за издевательство.
— Нет покуда, — процедил Аракчеев, и в этом «покуда» Фёдор Платонович услышал мольбу о продолжении.
— Тогда Вам не будет больно, если на сей раз я сделаю более интенсивный массаж, — Габер начал двигать пальцем немного быстрее, чем накануне. — Это хорошо от застоев крови.
Он увидел, что Аракчеев невольно начал слегка подаваться навстречу.
Габеру захотелось погладить его по обтянутой мундиром спине, поцеловать в шею и губы. Захотелось — но не настолько, чтобы жалеть, что он не может этого сделать. Однообразная ласка пальцами была достаточно сладостна, чтобы приносить удовлетворение, а дистанция заводила не меньше, чем прямолинейность.
Наласкав больное отверстие вдоволь на все лады, Габер хотел уже сказать, что покуда этого хватит, но Аракчеев выдохнул:
— Ты подолее, не вынимай.
Габер охотно продолжил ласки, однако теперь ему уже не терпелось уединиться в своей комнате. Поняв, что Аракчеев, несмотря на всю недоступность, захотел большей откровенности, он не спешил открывать ему карты — но только оттого, что понимал: они прекрасно ему известны.
А между тем стоны Аракчеева становились не только громче, но и надсаднее, жалобнее. Габер растерялся.
«Наверно, он очень хочет излиться, и я, думая сделать приятнее, лишь мучаю, — поразила его внезапная мысль. — Да даст ли помочь ему рукою? Это будет не то, что ему надо, не то, чего он лишён. Обозлится потом…»
— Давай второй палец. Для верности.
Габер задумался. Два пальца — это уже может навредить. К чему такой риск?
«Сколь же тесно "не навреди" соседствует здесь с "не возбуди"…»
— Простите, Ваше сиятельство, — ответил он, прекращая движения. — Это может статься опасно.
— Не могу я терпеть более! — воскликнул вдруг Аракчеев. Он обернулся и устремил на Габера отчаянный взор. — Бери меня, хочешь ведь, видишь, что вынесть не в силах!
Габер застыл.
— Я думал, Вам нравится наша игра, — произнёс он, вкладывая в голос последнюю рассудительность.
— Нравилась. А теперь уж не могу. Выдержка у тебя, видать, неиссякаема, а из меня вся вышла. Довольно.
— Ваше сиятельство… — Габер растроганно коснулся его щеки и ощутил её жар. — Я… Позвольте иначе, Ваше сиятельство. Привстаньте немного.
Он обнял Аракчеева сзади и приподнял так, чтобы тот стоял на кушетке одними коленями. Осознание, что он, наконец, снова обнимает его, как во время припадка, только крепче, чувственней, обожгло пах. Габер прильнул к шее Аракчеева страстным поцелуем.
— Вы правы, я жажду Вас. Я безумно жажду Вас, — сказал он, прижимаясь к нему бёдрами. — Позвольте не вредить Вам. Ведь я Ваш доктор…
Он нащупал губами его рот и жадно приник к нему. Здесь уже не нужно было блюсти осторожность, и поцелуй быстро стал несдержанным, порывистым, топким. Аракчеев вцепился ногтями в щёку Габера и не хотел отпускать.
Габер прижался к нему так, чтобы напряжённая плоть оказалась точно между его ягодиц, и уверенно обхватил его член. Из того уже сочились капли семени, и было достаточно двух движений рукой, чтобы Аракчеев, со страстным вскриком впившись в рот Габера зубами, бурно излился.
Пока он, откинувшись головой ему на плечо, приходил в себя от ослепительного удовольствия, Фёдор Платонович расстегнул свои панталоны и быстро довёл до пика наслаждения и себя. Он кончил, припав к шее Аракчеева поцелуем.
К его отчаянию, тот снова простонал:
— Возьми!..
— Не могу, — Габер мягко повернул к себе его голову и попытался вложить во взгляд как можно больше убедительности. — Для Вас нет ничего опаснее.
— Что же, это убьёт меня?! — Аракчеев сжал его плечо, и в этом движении было поровну гнева и страсти. — Не ты ли говорил: не всё, что полезно для геморроидов, полезно для нервов? Наказывал делать то, что мне самому охотнее! Так вот до чего моя охота!
Не желая искать слов, Габер посильнее раздвинул его ягодицы и приник к узлам губами. Аракчеев ахнул и выгнулся. Затем вновь опустился на ладони и замер в надежде.
Фёдор Платонович целовал изувеченное болезнью отверстие, как недавно целовал рот, только теперь надо было следить за тем, чтобы зубы не касались раздражённой кожи. А целовать хотелось глубоко…
Габер был очень возбуждён, но не дотрагивался до себя снова. Он слишком увлёкся тем, чтобы удовлетворить Алексея Андреевича настолько, насколько это возможно. Упоённый новыми ощущениями, он ублажал языком каждый узел, радуясь, что покрывающая их мазь оказалась не горькой, и что чистоту рта он блюдёт даже тщательнее, чем надо.
Аракчеев стонал в голос. Слегка привстав, он положил ладонь Габеру на голову и мягко сжал его волосы. Габер ласкал его бёдра, оглаживал талию и спину. Аракчеев вполовину расстегнул мундир, но снимать не хотел, и он то гладил поверх мундира, доставая до эполет, то скользил рукой под распахнутый борт. Габер не ощущал, что его чего-то лишают: он знал, что для Аракчеева мундир — давно вторая кожа, и ласкать её было не менее приятно, чем первую.
Задержавшись рукой на его груди и животе, Габер вновь скользнул вниз, к напряжённому члену, и обхватил его горячей ладонью. То с силой натирая, то нежно лаская его, не отказывая себе в удовольствии мять яйца, он быстро довёл Аракчеева до второго оргазма. Очень довольный собой, Габер поцеловал его во влажные губы. Однако Алексей Андреевич быстро прервал поцелуй.
— Теперь засаживай, и побыстрее, — не унимался он. — Засаживай, сам Аракчеев молит тебя, видишь!
Габер мысленно выругался. Ему было всё сложнее бороться с Аракчеевым, учитывая, как сильно он сам хотел взять его.
— Его величество так же просите? Вы ему в здравии нужны, — прибегнул он к самому действенному, крайнему средству убеждения.
— Всё равно вырежу шишки, — просипел Аракчеев. — Хоть Богу душу отдам, а вырежу, а посему еби, не бойся.
— Да войдёт ли?
— Как постараешься.
— Я не хочу причинять Вам боли.
— Никакая боль мне теперь нечувствительна. Да неужто ты мнишь свои размеры столь изрядными? Хочешь еть — еби, не мучай.
Габер подумал, что, верно, его орган нельзя назвать большим. Он решился.
— Как прикажете, — сердито проговорил он. — Только помните, Ваше сиятельство, что сами настояли на том.
Направив член в проход между узлов, он надавил на него и вошёл так бережно, как мог. Внутри недужное тело было горячее, чем здоровое, и Габер застонал: и от этого сладостного жара, и от острого осознания, что и с кем он теперь делает.
Аракчеев вскрикнул так, что не оставалось сомнений — от наслаждения. Слегка утешившись этим, Габер начал мягко и медленно двигаться. Одновременно он нащупал член Аракчеева и подивился тому, что делает это уже в третий раз. Тесно прижавшись к спине Алексея Андреевича, он покрывал её поцелуями через мундир.
К счастью, Аракчеев не приказывал двигаться быстрее и сильнее, и это существенно облегчило дело. Судя по всему, даже самых деликатных движений хватило ему, чтобы ощутить себя на краю сознания. Впрочем, как и Габеру.
— Непременно скажите, ежели станет больно, — простонал Фёдор Платонович, упоённо скользя рукой по члену, залитому семенем предыдущих оргазмов.
Внезапно он, сквозь стоны и вскрики Аракчеева, вспомнил, как писал ему письмо. Как предвкушал встречу и представить не мог, чем обернётся его участие. Эта мысль оказалась невыносимо приятна: притянув Аракчеева на себя за бёдра, он кончил в него.
Алексей Андреевич живо отреагировал на это очередным вскриком блаженства. Выгнув спину, он зашёлся в бурном оргазме.
«Хотя бы здесь ты отзывчив», — подумал Фёдор Платонович, отдышавшись. Помешкав, он наклонился к нему для поцелуя.
Аракчеев явно обессилел и ответил вяло, хоть и охотно. Вдоволь упившись поцелуем, Габер бережно выскользнул из его зада и с опаской осмотрел геморроиды. Найдя это зрелище непривычным, но не внушающим опасений, он вздохнул с непомерным облегчением.
— Приберёшь за нами, — протянул Аракчеев, вяло сталкивая его с кушетки и вытягиваясь на ней поудобнее. — Приберёшь, а там со мною ложись, дружок, — добавил он, едва только Габер успел возмутиться.
***
— Видали бы мои профессора, что я вытворял сейчас, Ваше сиятельство, — лёжа рядом с Аракчеевым и поглаживая его по шее, вздохнул Фёдор Платонович. — Занимательные у тебя желания, — усмехнулся Аракчеев. Его настроение было на редкость благодушно. — Смею заверить, что другой раз я на это не пойду. — Пойдёшь или нет — это я за тебя решу. Вот нынче я решил — и ты пошёл. Что тут от тебя зависит? «Знамо, когда ты говорил «отчего не дать» — не о розгах речь вёл, да?» — бессильно усмехнулся про себя Габер. — Да не хмурься, — легонько шлёпнул его по щеке Алексей Андреевич. — Все вы приобыкли думать, что Аракчеев дурак. Сам знаю, что вредно… Нет, братец, я теперь решился непременно иссечь узлы мои. Быть может, ты мне в оном и поможешь. — Не занимаюсь я такими операциями, Ваше сиятельство. Могу разве порекомендовать хирурга дельного. — Хирурги-знахари-врачеватели… — покачал головой Аракчеев. — Сколько навидался я вашего брата — кажется, на целую поселённую роту хватит… Ежели б я хотел держать роту бездельников. Видно, спрашивать мне надо с тех, кто за них ручается. Вот с тебя первого и спрошу. По всей строгости. — Да Вы не волнуйтесь так, Ваше сиятельство, — Габер успокаивающе сжал его плечо. — С опием оно куда легче, боли сделаются не в пример слабее. Вскоре и вовсе забудете, что так страдали. Аракчеев приподнял бровь. Он не был уверен, что хотел бы изгладить из своей памяти всё, связанное с геморроем. Ведь ему сопутствовали не только мучения... — Привезёшь мне лекаря того. Да поспеши. Обернуться надобно до приезда Его величества. Фёдор Платонович кивнул. Он пребывал в неге. Представив себе будущую операцию, он едва заметно улыбнулся и блаженно прикрыл на пару секунд глаза.
