Только голову запрокинь

Меньшиков встретил его на подъездной аллее, вышел навстречу с телефоном в руке:  — Ты что творишь! Ты на спидометр смотрел? — начал он тоном, в котором Саша безошибочно распознал холодное бешенство, но осекся, посмотрел внимательнее. — Саша? Что-то случилось? — Нет. Просто… Просто, — он не знал, что придумать, да и сил врать и притворяться не было, — Просто шел мимо театра, а там монумент устанавливают… Вместо Чайки, вот и накатило. Он сказал первое, что пришло в голову, подумал, что, наверное, надо как-то постараться, изобразить скорбь, но не смог, вместо этого, просто качнулся вперед, опустив голову. Его тут же подхватили, не дав упасть. — Ну что ты, Сашенька, — Меньшиков бережно покачивал его в объятиях, — это жизнь. Я и забыл какой ты у меня мальчик… — Какой? — Саша уткнулся в плечо, радуясь возможности спрятать лицо. — Без кожи будто, — Меньшиков повел его к дому, продолжая обнимать за плечи, он был теплый, надежный, да и сам дом вдруг показался Саше уютным, теплым и безопасным пристанищем. Пусть и клетка, но золотая и не навсегда. — Нельзя так жить, Сашенька. Или артисты по-другому не могут? — Я по-другому не могу, — Саша сам потянулся с поцелуем. — Спасибо, Олег Евгеньевич. Я в порядке уже. Той ночью Меньшиков его больше не расспрашивал, не ругал, не пытался обнять. Одетый в пижаму, застегнутый на все пуговицы, снова читал в мягком свете настольной лампы, поглядывая изредка поверх очков на крутящегося с боку на бок Сашу. Когда Саша в очередной раз задел его локтем и пробормотал извинения, отложил книгу, притянул к себе, осторожно подул в переносицу: — Дурные мысли отгоняю, — и улыбнулся вдруг. Совсем по-человечески, немного грустно. Саша затих, он уже принял решение. В цирк он больше не пойдет. Бред, что услышал, забудет. И будет жить, как жил. Точка. С этим решением и заснул. А утром все было как всегда. Завтрак в залитой солнечным светом столовой, Меньшиков, одной рукой листающий новости на планшете, другой рассеянно треплющий Сашу по волосам.  — Выспался, Сашура? Горячий вкусный кофе, хрустящие гренки. Все знакомо, все привычно и главное, безопасно. — Я тут подумал, Сашенька, что тебе всё-таки отдохнуть бы не мешало. Возьмёшь отпуск. Бессрочный. — На Сашу Меньшиков не смотрел. — Олег Евгеньевич… А репетиции? — Репетиции. — Меньшиков пожал плечами, отложил наконец планшет. — Я думаю, расти тебе пора, мальчик мой. Этот театр тебе маловат, нужно двигаться дальше. — Куда двигаться? — Почему бы не в кино? У меня тут недавно один очень известный режиссер интересовался, что думает актер Петров по поводу кинематографа. Я сказал, что ты настроен положительно. — У вас спрашивали? — Естественно. А у кого еще? — удивился Меньшиков. — Да ты не переживай так, сначала отдохнешь, потом на пробы сходишь. Роль получишь, не главную, но приметную. А потом глядишь и актер Петров — не просто звезда театра имени Ермоловой, а звезда кино всего Советского Союза! — Все, Сашура, мне пора. Меньшиков поднялся, одернул китель, поцеловал Сашу в макушку: — Да ты не рад, что ли? — потянул за волосы, запрокидывая лицо, пытливо вгляделся. — Я рад, Олег Евгеньевич, просто неожиданно все… Я не думал, что вот так… Меньшиков усмехнулся, очертил губы подушечкой большого пальца: — Я все решу, Саша. Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Меньшиков ушел, а Саша все сидел за столом, оглушенный свалившимися на него новостями. Он даже не мог понять, что чувствует, что должен чувствовать. Прежний Саша был бы в восторге от возможности сняться в кино и в бешенстве, что его просто взяли и передвинули в нужное место, как фигурку на шахматной доске. Но это прежде… Он встал, оставив недоеденный завтрак на столе, пошел в ванную и остановился перед большим зеркалом, оттуда из призрачного зазеркалья на него смотрел кто-то, кто не был Сашей Петровым, жалкий, трусливый двойник с прозрачными глазами. Просто оболочка, сухая, пустая. Конфетный фантик… Жалкий, трусливый, ни на что не способный, ни к чему не годный, пешка, которую двигают все, кому удобно… В висках вдруг быстро и остро закололо мелкими раскаленными иглами, грудь сдавило так, что вдохнуть невозможно, весь мир сосредоточился на одном: ненавистном двойнике из зеркала, в которого он превратился, двойнике, которого не должно было быть, которым он не должен был становиться. Саша и сам не понял, как вышло, просто он ухватил с полки тяжелый флакон туалетной воды и с приглушенным яростным воплем швырнул в никчемное трясущееся существо, глядящее на него. Когда звон от осыпавшегося на пол зеркала стих и существо исчезло, стало легче. Прибежавшей на грохот горничной Саша и объяснять ничего не стал, просто отмахнулся и ушел к себе одеваться. Когда он увидел разноцветный шатер, то выдохнул с облегчением: боялся, что приедет и ничего не найдет. Ни цирка, ни Бинха с его невозможным чудесным предложением. Но все было. Даже Бинх будто и не уходил после вчерашнего разговора, сидел на бортике манежа, наблюдал за парой акробатов. Что-то говорил им на французском, судя по тону — подшучивал, они отвечали посмеиваясь, увидев Сашу замолчали, косясь в его сторону со сдержанным любопытством. Бинх молча приподнял свой цилиндр, приветствуя. — Я хочу знать всё. Про маму. Про тебя. Про то, что ты вчера предложил, про… — Побег, — Бинх, довольный, кивнул. — Конечно. Я вот знал, что ты придешь! Ты вчера кричал на меня, а я точно знал: Саша придет. Не сможет не прийти, — и он улыбнулся открытой, очень обаятельной улыбкой. — Понимаешь, Саша, мама твоя очень красивая, ты вот на нее похож, но что еще важнее есть в ней — что-то такое. Внутренний свет, что ли. Это как…- Бинх задумался, потом щелкнул пальцами, — ну вот как идешь ты промозглым осенним вечером по улице, и вдруг распахивается дверь маленького кафе и на тебя веет теплом и ароматом кофе, и шоколада, и сдобы с ванилью. Слышатся голоса, смех. И ты не можешь пройти мимо. Так и мама твоя, мимо нее нельзя пройти мимо, каждому хочется постоять, отогреться. Мне было двенадцать, когда папа привел ее в наш дом, но даже я видел этот внутренний свет. Бинх замолчал, разглядывая Сашу: — В тебе он тоже был. Раньше. Сейчас меньше. Саша только махнул рукой нетерпеливо — было, не было. Какая разница-то теперь! — Замуж ее выдали рано, только-только 18 исполнилось. Вышла, чтоб из дома убежать, думала, что легче станет, но вот не сложилось у нее с твоим отцом. Она о нем очень мало говорила, но я понял, что он был старше и что хуже — слишком уж серьезным, что ли… Приземленным, вроде и не пьет, и не бьет и любит, а тоска такая, хоть в петлю… А ей хотелось праздника. — Ну да! — не удержался все-таки Саша. — А тут ребенок еще… Не до праздников. Бинх иронии или не услышал, или не обратил внимания: — Ну да! — энергично кивнул. — Она мне как-то призналась, что глянула в зеркало и испугалась: смотрит оттуда какая-то тетка. Брови нахмурены, губы сжаты, в глазах тоска. А её настоящей словно бы и нет. Понимаешь? — Понимаю. — А потом она пошла в цирк с тобой, отец подобных развлечений не любил, так что… — Бинх улыбнулся. — Дальше, как в песне: мужчина видит женщину, женщина мужчину, любовь и все. Я думаю, что она влюбилась не только в моего отца, а во все это… — он широким жестом обвел манеж, ряды зрительских кресел… — в другую жизнь, в вечный праздник. И… и сбежала. — Сбежала в новую жизнь к новому мужу и новому ребёнку! — Саша только сейчас вдруг понял, — Александр Бинх? Ты тоже Саша? — Да, маме очень нравилось такое совпадение. — Как удобно! — обида кислотой разъедала внутренности, — Заменила одного Сашу на другого! — Я думаю, тебе сейчас стоит думать о своем выборе, а не о ее, — проницательно заметил Бинх. — Ты ведь выбрал уже? Саша подумал о театре, о ребятах, о зрителях. О Меньшикове. О хрупком и не вполне понятном равновесии, возникшем между ними в последнее время. Проглотил вставший в горле комок и медленно кивнул. Он выбрал. Бинх ждал ответа, тут простым кивком не отделаешься: есть вещи, которые нужно произнести вслух, только после этого они станут реальными. — Я не хочу так жить, — слова выдирались из горла с трудом. — Я не могу больше так жить. — Ты и не будешь, — пообещал Бинх. — У нас осталось три выступления, вечером после последнего мы уезжаем. — Он вдруг сгреб Сашу в охапку, выдохнул на ухо, — продержишься три дня? Он продержался. Когда возвращался, поминутно одергивал себя, снижал скорость, потом опять вдавливал педаль газа в пол, в результате ехал странными рывками, парковался тщательно, словно новичок, а потом вовсе замер. Меньшиков ждал на террасе, задумчиво щелкал зажигалкой. Щелк-щелк… — Галя сказала, что зеркало в ванной, — пауза, — разбилось. — Я разбил. — Сказал Саша и добавил. — Случайно вышло. — Случайно, — Меньшиков снова щелкнул зажигалкой, подошел к Саше. — Ну разбил и разбил, пусть его. — он мягко обвел пальцем сашины скулы. — Как погулял? — Хорошо, — Саша не осознавал, что опустив ресницы, сам прильнул к ласкающей ладони. Когда он успел привыкнуть? — Мне надо было все обдумать. Про кино… И что из Ермоловки нужно уходить. Меньшиков втянул воздух сквозь стиснутые зубы: — Саша. — Ласкающие пальцы придержали за подбородок, — посмотри на меня. Саша послушно поднял взгляд. — Мальчик, я хочу для тебя самого лучшего, ты ведь это понимаешь? — он дождался кивка и продолжил, — Ермоловка… Ты ее перерос, взял, что мог. Тебе может показаться, что ты не готов уйти из театра, но поверь, Саша, я знаю, как для тебя лучше, ты понимаешь? — Понимаю. — Я просто хочу, чтоб ты был счастлив, мальчик мой, — Меньшиков обхватил его лицо ладонями, — Ты мне веришь? — Верю. Лгать оказалось удивительно легко, потянуться и поцеловать первым тоже, Меньшиков ответил на поцелуй с отчаянной страстью, ухватил за руку, потянул в дом. — Саша, ты только верь мне, мальчик, только верь. Следующие три дня прошли в каком-то странном лихорадочном угаре, внутри у Саши неотвратимо, неостановимо скручивалась пружина, она все сжимала и сжимала тугие кольца. Он, не занятый ничем, бесцельно бродил по саду, по дому, потом устроился в гостиной с ноутбуком, набрал в поисковой строке «Париж, Франция», и зачарованно принялся рассматривать фотографии. Величественный Нотр-Дам, сияющий белизной Сакре-Кёр, узенькие улочки Монмартра и посреди этого средневекового великолепия беззаботные веселые люди. Саша до боли прикусил губу, убеждая себя, что надо потерпеть совсем немного, и он тоже окажется на этих чудесных улицах среди парижан. — На что засмотрелся? — Меньшиков стоял совсем рядом. Саша подавил первый порыв закрыть страницу, улыбнулся: — Да просто смотрю, Олег Евгеньевич. Красиво. Вы про отпуск заговорили, вот и подумалось, здорово бы было куда-нибудь за границу съездить. — Вот как? — Меньшиков перевел взгляд с сашиного лица на монитор. — Куда-нибудь? — Да я просто так. — От нарастающей нервозности он заговорил быстрее, на щеках выступил румянец. Дурак! Дурак! А если заподозрит? — Олег Евгеньевич, да я бы и в Крым с радостью! И в Гагры! Я ж нигде не был, кроме Москвы!  — Сашенька, — Меньшиков улыбнулся, присел рядом, обняв за плечи, — неизбалованный ты у меня мальчик, верно? Ну что ты там присмотрел? Он забрал из похолодевших пальцев мышку, пролистал фотографии. — Франция? Ну что ж. Хороший выбор. Правда, Париж несколько банально, я бы в Прованс тебя свозил. Но и в столицу любви тоже можно. Внутри все сжалось в ледяную глыбу. — А… разве так можно? Чтобы в Прованс? И в Париж? Меньшиков ткнулся носом в ямку между плечом и шеей, глубоко вдохнул: — Можно. Для тебя все можно, Сашенька, я же говорил, — он прижался губами к чувствительной коже, выцеловывая дорожку к скуле, потом к губам. — Да ты замерз совсем? Сказать, чтоб камин разожгли и отопление включили посильнее? — Не надо, — нервная энергия, переполнявшая Сашу эти дни, требовала выхода. — Он вцепился в рубашку, потянул Меньшикова на себя, опрокидываясь на спину, — Не надо, Олег Евгеньевич. Лучше с вами… Чтобы вы… Он увидел, как стремительно чернеют распахнувшиеся в удивлении глаза, еще бы, раньше Саша никогда сам подобной инициативы не проявлял, да еще средь бела дня и не в спальне. Меньшиков ухватился за край футболки, потянул вверх, обнажая плоский живот, грудь, Саша прикрыл глаза, не сдержал стона, когда по бокам ласково прошлись ладонями. — Красивый мой. — Меньшиков потянул футболку выше, — снимай. Наблюдал горящими глазами, как Саша снял футболку, отбросил в сторону. — Мой красивый послушный мальчик, — подмял под себя, целуя, — понял наконец, с кем тебе лучше? У Саши щеки загорелись от злости и на Меньшикова, который за игрушку его держит, ведь он решил, что Саша из-за каникул заграничных так стелится сейчас, и на себя, за то, что сам выгибался навстречу ласкающим рукам, сам подставлял шею, под горячие губы, это как танец, давным-давно фигуры разучены, голова не нужна, сплошь инстинкты, а их не приструнишь, не скажешь, что стыдно, что неправильно. Меньшиков приподнялся, навис, опираясь на локти: — Ну что ты все смущаешься, Сашенька? Мой скромный мальчик, мой… — поцеловал легко в переносицу, — Нравится тебе? Ну скажи! Подобных разговоров они в постели тоже никогда не вели, какие уж тут разговоры, когда Саша от страха замирал, только слушал, как Олег ему говорит, куда лечь и как повернуться. — Нравится, — Саша облизал пересохшие губы, снова потянул Меньшикова на себя, чтобы ближе, чтоб снова поцеловал. Тонкие домашние штаны показались слишком тяжелыми, неудобными, ткань раздражала кожу. Саша попытался подвинуться, но Меньшиков придавил к кровати, не двинешься. — Ну так покажи мне, как тебе нравится! Расскажи мне, Сашенька. — Нравится с вами быть… когда вы меня… вот так… — Что, Сашенька? — Когда трогаете… Когда ласкаете… — Где? Здесь? — он царапнул ногтем затвердевший сосок, вызвав у Саши невнятный возбужденный звук. — Да… — Или здесь? — ладонью по животу, ниже, на уже твердый член, сжал легонько, но Саша выгнулся, хватая воздух губами, проскулил что-то невнятное. — Я не слышу, Саша. — Прошу вас, Олег Евгеньевич, потрогайте меня еще… там! — Ох, какой же ты у меня! — он не видел, но в голосе Меньшикова звучало довольное восхищение, — Страстный мальчик. Горячий, да Сашенька? Хорошо тебе? — Хорошо, — всхлипнул Саша и совсем потерявшись, раздвинул колени, стараясь толкнуться в ласкающую ладонь. — Теперь только так будет, да, Сашенька? Всегда только так! — к пылающему лбу прижались губы, а ноющий от возбуждения член наконец-то обхватили пальцы, двинулись вверх… Не быстро, не медленно — идеально. «Не будет, Олег Евгеньевич! Не будет такого. Один раз, только один!», — можно позволить не стесняться, не зажиматься, один разок, один-единственный можно. А послезавтра Саши здесь не будет! С этими мыслями он и кончил, выплеснулся Меньшикову в ладонь, тяжело дыша, мокрый, встрепанный, штаны и трусы спущены до колен. Олег Евгеньевич однако разглядывал его с видимым удовольствием, даже с восхищением, и Саша вдруг осознал, что Меньшиков красивый. Подумал только, что вот такой расслабленный, в белой рубашке с распахнутым воротом, с темными прядями волос, небрежно спадающими на высокий чистый лоб — глаз не оторвать. Любая девушка рада была бы, что он в Саше-то нашел, что разглядел? После оргазма, что на уме, то и на языке, и словно бы со стороны он услышал свой вопрос. Меньшиков улыбнулся, но как-то грустно, погладил Сашу по волосам: — Глупый ты еще, мальчик. — Хотел еще что-то сказать, но зазвонил телефон, Саше сначала показалось неслыханное, что сейчас Олег Евгеньевич отшвырнет назойливую трубку подальше, а то и вовсе отключит, но нет. Меньшиков ответил на звонок, одновременно прошел к бару, налил Саше стакан воды, присел рядом: — Да, Никита Сергеевич. Да. Да, все готово к проведению операции. — Короткий поцелуй в висок. — Да незачем их живыми брать, огонь будет вестись только на поражение. — Кончик пальца ласково очертил контур уха, — Никита Сергеевич, там все равно расстрельная светит, так может сэкономим ресурсы? Саша не сдержался, от скучающего тона, каким это было сказано, по разгоряченной коже продрал озноб. Меньшиков всмотрелся в его перепуганные глаза, вздохнул: — Я сейчас подъеду, все решим, — он отбросил телефон и двумя ладонями обхватил сашино лицо. — Пока ты себе ужасов не надумал про страшное бесчеловечное царство-государство, объясню. Первый и последний раз. Сегодня будет произведен захват и уничтожение террористов, взорвавших кафе «Чайка», что повлекло за собой гибель семи человек. Тактику, которую я хочу применить, считаю полностью оправданной и наиболее целесообразной. Саша, ты меня понимаешь? Саша вспомнил уютное веселое кафе, всегда приветливых смешливых девочек-официанток, говорливых поварих, выглядывающих из кухни, когда он приходил, и сетовавших, что больно худой да бледный, откормить бы. — Понимаю, Олег Евгеньевич. — Вот и славно, мальчик. Я буду поздно, а ты отдыхай, выбирай, куда в отпуск поедем. — Он уже пошел к двери, когда Саша окликнул: — Олег Евгеньевич… — и сам смутился, замялся, — а разве вы… ну разве вам не надо? Темные тонкие брови выразительно приподнялись:  — Я свое, Сашенька, сегодня ночью наверстаю. — Подмигнул на прощание и вышел.