разрешение убивать ;

— Мне Элиотт Демори нужен. Срочно.

      Шарль и сам понять не может до конца, почему поручает свои желания этакие Элиотту , платя ему вдвое больше, чем должен вообще. Он в первую их встречу сразу его приметил: почти года два-три разницы всего, не дядька какой-то, с кем говоришь напряжённо, а юноша, который наверняка понять сможет, на лицо симпатичен, в глазах много чего прочитать можно, будто книга открытая, вот и помочь решил что ли, вот т а к и м образом.       Да только Элиотту от такой помощи тошно, и понять он его не может.       А пока что на той линии мужчина отвечает уже такое привычное «завтра, как всегда в два часа», телефонный разговор отключается и Шарль с ухмылкой уже встречи ждёт, и придумывает, как бы наказание покруче было.       Эти пять слов будут точкой отсчёта, с которой пойдёт наперекосяк.       Элиотт с болью головной встаёт и на трель телефона ненавистного идёт, уже накричать на звонящего готов, да только на экране номер и имя знакомые, что из бедности и боли той сильной вылезти помог, видит и всё расположение вещей меняется. Рукой по лицу проводит, в себя приходя и вызов наконец принимает:       — Слушаю.       Голос стальной и холодный, эмоций в разговоре ноль полный.       — Твой постоянный вызывает тебя завтра, там срочное что-то.       Элиотт глаза закатывает и вздохнуть уже готов: устал от этого постояльца, тошно ему от него, вмазать по лицу его самодовольному хочет, он столько жизней забрал по своей прихоти и наличию большого кошелька родителей. Шарль ублюдок редкостный, с которым все связи, все встречи, все заказы прекратить хочется, да по долгу службы своей не может.       — Как обычно?       Он правила игры этой мерзкой и кровавой знает от да до я, поэтому вопрос риторическим кажется, но мало ли, что этому человеку в голову ударит.       — Да, в два на том же месте, досье с заданием нам занести не забудь.       — Обижаете.       Всё уже по схеме отработано до деталей малейших, как только сомневаться можно вообще? Он всегда с ними честен и работу свою с нехотью, болью в сердце и душе выполняет на сто процентов, ни слова не говоря н и к о г д а.       Разговор обрывается, и часы четыре часа дня показывают. Из дома выходить не хочется от слова совсем, да и не с кем даже: друзей почти нет, семьи так подавно. Заводить знакомства смысла не видит, потому что с одной стороны, он довериться особо не может никому, везде предателей чувствует, высасывателей денег и сил, и плевок в душу ожидает привычный после того как людям открыться сможет.       Но с другой стороны, ему так обо всём рассказать хочется, так хочется слабину дать и высказать всю ту тревогу, что в сердце у него, так хочется пустоту болезненную в душе и сердце заполнить. Довериться хоть кому-нибудь, касаний мимолётных бы, объятий крепких, что всё плохое хоть на время заберут и в спокойствии позволят побыть. Он каждый день об этом просит, желает и мечтает. Думает о том, что отказаться нужно было тогда от работы этой грязной и бесчеловечной, думает, что в бедности и голоде лучше бы было, он бы человеком был, а не роботом, машиной чёртовой для убийств, не нужно было бы кровь с тела своего смывать каждый день и всё равно её видеть, потому что она присохла невидимо к нему, и он ее отмыть никогда не сможет, даже после смерти своей.       Элиотт раз в неделю на могилы родителей ходит и прощения просит за то, каким он стал, понимает, что они бы не одобрили, выбраться бы ему помогли, рядом бы были несмотря на это. Ему так сложно-невыносимо-больно, что порой он снова о смерти думать начинает, что вся эта цепочка смертей и погоня за деньгами закончатся, наконец.       Да сегодня не судьба не то, что на кладбище, даже из квартиры выйти – боль головная его к кровати снова приклеивает, без возможности даже в магазин и аптеку за необходимым сходить. Поэтому он будильник на телефоне заводит, ставит на зарядку его и в сон падает до завтрашнего утра в надежде, что хотя бы там у него всё хорошо будет.       Вот кто-кто, а он проспать сутки может и даже не устав от этого, поэтому когда Элиотта будильник в одиннадцать утра будит, он себя выжатым и невыспавшимся чувствует.       Тёмные и тяжёлые шторы раскрывает спустя двадцать минут, проснувшись окончательно. Свет яркий в глаза бьёт, режет, тошноту какую-то вызывает, оно и понятно – провести целую неделю в квартире закрытой, не выходя никуда вовсе, и питаясь раз в двое суток, чем организм доводит свой.       Силы находит, чтобы завтрак приготовить и тошнота с головной болью из тела его ретируются, в порядок себя приводит наконец, на человека хоть похож, когда в зеркало смотрит на себя. На часы взгляд кидает, которые половину третьего показывают, накидывает себе, что опоздает на пару минут и ничего плохого не видит – если Шарль хочет, чтобы он работу грязную выполнил за него, то подождёт, у него не убудет.       Элиотт действительно опоздал, как и думал, правда не на пару минут, а на десять. В высотку такую знакомую, выученную досконально и ненавистную заходит, кнопку семнадцатого этажа дрожащими от раздражения рукой нажимает. Жалеет, что успокоительное не принял сегодня, но по сути, поздно об этом думать уже, да и некогда: двери лифта открываются и он в знакомые апартаменты заходит, Шарля замечая, который телефон свой крутит и нервничает.       — Какое задание на этот раз?       Приветствия не произносит, просто на стул напротив падает и для рукопожатия ладонь свою протягивает.       — И тебе привет, Эл.       Шарль ладонь пожимает всё же, замечание мягкое делая собеседнику.       А Элиотта от сокращения этого выворачивает, его так отец только называл, а тут этот мудак самовлюблённый словами разбрасывается. И жизнями чужими.       — Не пизди, мы тут лишь для договора и не более. И не называй меня так, уяснил?       Элиотт срываться начинает медленно, говорит резко, да метко, глаза закатывает от напыщенности такой и ногой топать начинает от раздражённости.       — Ладно-ладно. Дело такое. . .       — Не тяни, папку с досье и задание давай.       Закончить не дает, на начале рассказа прерывает, не терпится уже на того бедного человека посмотреть, который Шарлю дорогу перешёл, чтобы посочувствовать и ситуацию оценить.       — Нетерпеливый ты какой-то, держи.       Папку из сумки своей достаёт и Элиотту протягивает. Тот открывает ее, по бумаге пальцами проходясь, и в информацию вчитывается. Парень, что на фотографиях – красивый очень, Демори бы дураком был, если бы отрицать это себе начал. Обычно ему кто-то старше, внешность которых стандартная, непривлекательна для него, а тут впервые его укололо что-то. Хотя он это отрицать старается, но он в глаза голубые парня на фото всматривается и начинает чувствовать подвох.       В руки наконец себя берёт и по всей остальной информации проходит: Лука Лаллемант, возраст, список друзей и семьи, привычки, место проживания, время на задание. Графу партнеры видит и проходится внимательно по словам: партнёры отсутствуют. Вроде бы информация стандартная, удивлять не должна на первый взгляд.       — Что он тебе сделал такого?       Папку закрывает и с интересом неподдельным на Шарля смотрит.       — Личные счёты, зачем тебе?       — Да просто интересно, если у тебя всё, то я могу идти?       Уже встать хочет, попрощаться и уйти наконец, да не дают ему:       — Стой, у меня особая просьба.       Элиотт брови поднимает, но на стул всё-таки опускается. Какая ещё просьба, какая прихоть? Он уже и так грех на душу берёт, свой кровавый океан пополняет.       — Его с девушками не видели ни разу, потому что он из голубых, судя по всему.       Демори закипать начинает от высказывания и принижения, потому что сам это понимал, сам проходил, сам т а к и м на часть какую-то является. Да только об этом знают только те, кому это нужно, ну или подстилки на одну ночь. Но не Шарль, ему же плевать, конечно. Мысль дать ему в нос мелькает, но он пресекает её и просто руку сжимает до побеления костяшек.       — Тебе ли есть дело какой-то с кем он спит?       — Не кипятись, я это дополнительную услугу оплачу, если ты согласишься.       Злость видит, руки в немом жесте поднимает, мол успокойся, не ожидал он реакции такой резкой.       — Ты либо говоришь прямо, либо я ухожу.       — Переспи с ним и потом устрани. У тебя две недели.       Эти слова в голову врезаются метко, да так причём, что у него все свои девятнадцать лет в голове промелькивают, никогда его о таком не просили, да и это уже совсем за грани, блять, выходит. Нельзя так, даже если ты ненавидишь, даже если презираешь – нельзя. Злость всё-таки верх берет, что Элиотт папку на стол бросает и Шарля за грудки хватает и трясёт, чтобы в себя пришёл, наконец.       — Ты, блять, палку не перегибай, понял? Если человек тебе неприятен – он такого не заслужил, если я твои прихоти исполняю, это не значит, что мне нравится и я на всё пойду? – слова прям в лицо выплевывает, не боясь выговор получить, — Ты столько жизней забрал и ещё больше погубил, Шарль. Цель я устраню в срок, но морально убивать не буду.       Движением резким отпускает, на стул буквально толкая, папку забирает и прочь из этого здания уходит быстрым шагом, не оглядываясь на Шарля и его лицо удивлённое. Конкретно сейчас ему плевать на всё, ему бы уйти и умыть руки, лицо, тело и душу свою от разговора этого.       Он устал, вымотался, через себя каждый раз переступает, когда соглашается на всё.       Пока до офиса идёт, чтобы информацию всю передать, Элиотт в мысли свои погружается, чтобы от злости своей уйти:       Ему шестнадцать лет было, когда он понял, что его привлекают не только девушки, но и парни тоже. Это случилось прямо в тот переломный для него момент, когда он на кровавый путь встал, когда семью полностью потерял, когда сломался, прямо совпадение какое-то – влюбиться в человека своего же пола. Одна ненависть к себе другой сменялась. Он на парня соседского засмотрелся, даже соц. сеть его выудил, чуть ли не сталкерил.       Страшно ему было за себя, за то, что его не примет общество, и стыдно перед всеми: перед родителями, которых нет, перед собой, перед людьми, перед знакомыми. Да перед всеми. Не понимал он тогда, что не важно, кто перед ним: парень или девушка, а важно чувствовать, любить и себя отдавать. Время шло, Элиотту семнадцать исполнилось, он с людьми разными общался, даже с парнем поцеловался один раз, и после этого даже осуждения в глазах людей не увидел, а просто, наконец, выводы правильные сделал: не нужно бояться себя и ощущений своих, влечения. Он перестал бояться быть тем, кем он является, просто, спустя год, он переступил через страх свой и всё.       Он не скрывает это, просто не афиширует, свою жизнь не выставляет напоказ, и ему этого Лукаса жаль безумно, что он вот с таким столкнулся, что он ещё юный такой, а жизнь его уже оборваться должна.       Элиотта из дурных таких мыслей вытаскивает здание знакомое, просьба пароль сказать, что бы зайти туда, куда ему нужно.       И когда он проходит наконец, в глаза снова серо-белая обстановка бросается, от которой ему не по себе, всё до одури мерзкое, но знакомое. Но всё же дверь нужную находит, куда ему папку нужно доставить.       — Задание принял, могу идти?       Папку перед мужчиной средних лет на стол небрежно бросает и уже развернуться хочет к двери, чтобы уйти,       — Не зазнавайся давай, - недовольным тоном цедит и с места поднимается к принтеру, чтобы ксерокопию сделать, — копию информации получи, и можешь быть свободен на сегодня. Завтра отсчёт пойдёт.       Отдаёт нужные бумаги и по плечу хлопает.       — Не подведи меня. Снаряжение же при тебе?       Элиотт кивает на обе фразы и разворачивается молча, дверь закрывает за собой и быстрым ходом домой направляется и думает о том, что он спать ляжет, даже с информацией знакомиться не будет. Вымотал его день до безумия, он смешанные эмоции испытывает от того, что задело его что-то впервые, что он замялся, что он слабину начал давать, начал эмоций своих не сдерживать, агрессию и раздражённость выплёскивать.

Что он начал не выдерживать такого давления. Не может сдаться. Нельзя.

Жизнь не даст нам и шанса найти надежду, Жизнь не даст нам и шанса сменить свой гроб.