Лекарство от боли

Он не думает о том, что Брайан может уехать. Так резко заявить ему, что он направляется к родителям. Он даже не до конца верит в это, пока Мэй не выходит наружу с сумкой в одной руке и цветком в целлофане – в другой. Это повергает Роджера в странное состояние одиночества и какого-то мерзкого предчувствия. Он пробует заняться делами, но мысли путаются. Взгляд падает на подаренную бутылку коньяка; он откупоривает крышку и послушно отпивает золотую жидкость. Становится горько от того, что через несколько глотков ему станет хуже и потянет к таблеткам. Тейлор ждет минут двадцать с того момента, как за Брайаном хлопнула дверь. А потом просто выбегает на вечерний мороз, забыв надеть шарф, и со всего размаху захлопывает за собой дверцу машины. Он несется по шоссе, игнорируя красный свет светофора, пальцы уверенно сжимаются на руле. Но когда он одергивает Мэя за рукав того же самого черного пальто и тот беспокойно оборачивается, вся решимость ухает куда-то вниз под запыленную плитку. На станции стоит тяжкий гул поездов, туда-сюда снуют курточно-чемоданные существа, до головы загруженные подарочными пакетами. – Ты чего? – Мэй берет Роджера за плечо: его темные от плохого освещения вокзального фонаря глаза наполняются беспокойством. – Что случилось, ну же? Тейлор виновато закусывает губу. А ведь, правда, что такого произошло-то? Совсем он с катушек слетел. И зачем приехал – не понять. – Не уезжай, а? Останься хоть на день, – умоляющий взгляд на Мэя, чтобы тот понял, что это важно. – Прошу, мне плохо, – наконец признается Тейлор. Брайан приближается, незаметно ото всех сжимает ладонь Роджера в своей, поглаживая большой палец. Все та же спокойная улыбка. – Все в порядке. Я перенесу отъезд. И Тейлор чуть не падает ему на грудь, чуть не прижимает к себе и не целует. Потому что, черт, он действительно этого не достоин. Вместо этого они идут, раз за разом касаясь друг друга плечом, и Роджеру внутри становится очень тепло. Снаружи тоже: он опускает губы в обжигающий американо, когда они сидят в маленькой кафешке. На шею намотан разноцветный шарф Брайана, а сам он уже отвлекает Роджера от грустных мыслей длинными рассуждениями о романе Гессе. Тейлор только восхищенно смотрит и кивает в такт словам, всматриваясь во вдохновленное лицо напротив. Когда Брайан увлекается, он такой неугомонный, сразу весь светится. Кажется, он горы готов свернуть, чтобы донести до людей что-то чистое и прекрасное. Тейлор украдкой улыбается, пряча выражение счастья в кулаке. Под ребрами скапливается сахарное чувство благодарности, и в голове крутится все растущее «спасибо-тебе». Хочется сидеть здесь вечно и оставлять мягкие поцелуи на уже родных длиннющих пальцах, оцепленных кольцами. Но пока можно взять только немного времени и страстный голос. Роджер весело хмыкает, когда гитарист спрашивает у него, что он читал у этого гения Гессе. Сам мысленно откладывает все произведения этого "чувака, но вроде классного" в список подарков. Блондин расслабленно потягивается. – Как сказал Пифагор: "Книги – это не мое". – Ты просто ленивая задница, Тейлор. – Я дитя прогресса, а ты отсталая форма жизни. Не завидуй, Мэй. – Да чему тут завидовать? Когда мы встретились, ты не знал, что Марс - 4 планета от Солнца! – Я был бухой в стельку, когда мы встретились, в таком состоянии трудно думать о космосе. – М-да, правда, ты все орал: "Кудрявый, я такие звезды вижу"! – Да помолчи уже, астролог. – Что вот ты сейчас сказал? – Ой, да не занудствуй ты. Давай лучше пожрем! – Ты неугомонный ребенок, Родж... Сладкое или пицца? – Я тебя обожаю, кудрявый. Мэй покупает ему круассан и большой черничный кекс; Тейлор озорно показывает ему синий язык. Брайан ласково улыбается, но выражение его лица вмиг меняется, когда Роджер лениво проводит разноцветным кончиком по своим припухлым губам. При этом он бросает на Мэя такой взгляд, что тот только тяжко выдыхает и как можно быстрее оставляет чаевые баристе. Лучистые голубые глаза смотрят лукаво и чуть ли не с вызовом, а под всем этим – где-то там, куда вряд ли кто в здравом и трезвом уме вздумал соваться – искорки доверия. Брайан точно знает, что это они, ведь перед ним Роджер. Роджер, который приехал именно к нему, поступившись своими принципами и образом; Роджер, чье кроткое "мне плохо" было для Мэя громче любой мольбы. Он слишком долго врал самому себе, пытаясь безмолвно отрешиться от чего-то неправильного в груди, но неожиданно все страхи кажутся до ужасного бесполезными и надуманными. Последние вязкие капли сомнения растворяются в горячем прикосновении: Тейлор на несколько мучительных секунд берет его за руку, когда они идут по улице и навстречу им выплывают прохожие, и ладонь у него крепкая и чуть потная. И Брайан делает последний шаг – сжимает ее в ответ до собственных побелевших костяшек, нисколько не заботясь о взглядах и ненужном осуждении, потому что чуть ли не впервые в жизни он точно знает, что чувствует, и готов отдать этому всего себя – бездумно и целиком. "Попал ты, парень" – думает гитарист, когда чуть ли не заталкивает Тейлора на пассажирское сидение его Форда. Роджер только сладко ухмыляется. Он властно хватает Брайана за руку, когда они вваливаются в квартиру, и, в противовес этой жестокости, целует слишком невесомо и сладко, словно спрашивая разрешения. Мэй отвечает, позволяя Роджеру вести, взять верх и прижать себя к стене. Тонкие пальцы путаются в пуговицах на рубашке, и Брайан охает, когда Тейлор припадает губами к шее. Холод зубов играючи впивается в место над сонной артерией. – Роджер, ты... Брайан все еще пытается стянуть одежду, но руки не слушаются. Острые сладкие волны раскатываются по всему телу – слишком много невыплеснутых эмоций, слишком много дней в постоянном напряжении; Брайан возбуждается от мельчайшего касания. Тейлор сам сбрасывает с себя жесткую ткань и поднимается на носочки, цепко хватая острый подбородок напротив. – Кровать, – рычит Роджер, и Мэй слетает куда-то, где густой туман пробирается даже в мозг, а внутри так горячо, что плавится кожа – там, где на ней остаются следы чужих пальцев. Путь до спальни едва ли удается преодолеть без грохота упавшей лампы и пары отвалившихся от рубашки Мэя пуговиц. Темные кудри волнами раскидываются по белым простыням, и Роджер невольно засматривается – впечатавшийся в душу контраст. Брайан под ним тяжело дышит, и Тейлор ведет губами от ключиц все ниже и ниже, заставляя парня закусывать губу и смотреть так пьяно из-под полуопущенных ресниц. – Долго же ты ломался, Брай. – Роджер мягко целует Мэя в бедро и улыбается, когда чувствует чужие пальцы в своих волосах. – Думал, вечность придется ждать. А я, знаешь ли, не железный. Он шепчет это просто так, даже не задумывается, просто чтобы подольше удержать контроль. С Брайаном же это так сложно, да иногда и не нужно вовсе. Ему почему-то хочется подчиняться. Роджер стаскивает с Мэя джинсы вместе с бельем, и тот словно просыпается: в расширившейся темноте зрачков появляется искорка страха. – Родж, я... Тейлор только прикладывает палец к его покрасневшим губам и вплотную прижимается, впитывая запах голой кожи: – Глупый, глупый Брайан, – мягко шепчет он и тянет Мэя на себя, мгновенно оказываясь снизу. Брайан нависает над ним и смотрит так, что невозможно понять, что в этом – растерянность или жгучая нежность наперевес с желанием. Можно только несдержанно застонать и потянуться за новым поцелуем. – Ты когда-нибудь раньше, ну... – Брайан смущается и осторожно поддевает ремень чужих штанов. Тейлор только головой трясет. – Не-а. – Будет больно. – Да-а, –протяжно выдыхает Роджер, – господи, да, пожалуйста. Глаза Брайана ошарашенно распахиваются, а потом он наваливается на парня, несдержанно впиваясь в его губы. И его шипение – немного грубое, но сейчас отдающееся только тугим узлом внизу: – Гребаный мазохист. Ты поэтому колешься, идиот, острых ощущений не хватает? – Заткнись, Брай, и давай уже, – сипит Тейлор, балансируя где-то на грани с реальностью. Сейчас с Мэем – это почти как наркотики, правда, глядя утром на следы, можно будет мягко улыбаться, падая в воспоминания. А еще это совсем не страшно – поддаваться его рукам, растворять между жаркими телами скопившуюся внутри темноту. Ночь наполняется звуками, коктейлем из едкой смеси боли и наслаждения – до краев. Она наполняется Брайаном: его резкостью вкупе с сочащейся нежностью; непонятно, как можно быть таким одновременно. А после – сонными поцелуями в едва ли не растрескавшиеся губы, биением чужого сердца где-то под ухом – один, два, три – можно лежать на груди и считать, сколько длится это счастье. Роджер прижимается к Брайану всем телом, цепляясь, чем только можно: руками, ногами и губами, и Мэй обнимает его в ответ. И снаружи ничего не рушится, воздух не содрогается от баллад о любви. Это остается где-то в кино с мягкими сидениями и попкорном, а здесь, в скомканных простынях, это капелька обычной жизни. И Роджер просто успокаивается, а Брайан просто говорит ему: – Все будет хорошо, ты веришь мне? – Пока я с тобой – да, – и это звучит почти как признание, если бы Роджер умел говорить такие слова. – Я всегда буду, – отвечает Брайан, и Тейлор знает, что он не врет – не умеет. Он чуть приподнимается и смотрит на Мэя во все глаза, чтобы захватить еще раз всю эту красоту целиком: острые плечи, худые выпирающие ключицы, пальцы с жесткими подушечками, к которым теперь можно прикасаться сколь угодно долго. Улыбка, которая была с ним все это время. И Тейлор впервые в жизни произносит, только потому, что сам хочет, ему – Брайану. – Когда вернешься от родителей, я тебе все расскажу. Обещаю, – он целует парня в нос. Их накрывает дремота и первые лучи мутного солнца.