Вождь

      Прошло несколько недель с тех пор, как Иккинг добровольно отчислился из Школы борцов с драконами. Это были не самые приятные недели в его жизни. Сначала, когда отец только узнал об уходе сына из Школы, он был зол. Когда же он рассмотрел внимательно записи Иккинга, которые тот отдал Плеваке, гнев его мог сравниться только с Торовым. Он рвал и метал, из глаз его разве что искры не сыпались, а из рук — молнии. «Да ты хоть понимаешь, как опасно приближаться к диким драконам? — вопил Стоик. — Сколько раз я тебе говорил не ходить в лес? А ты не только продолжаешь это делать… Да-да, и не смотри так на меня, я всё знаю! У меня тут повсюду глаза и уши! Да еще и за драконами наблюдаешь! Нет, конечно, твои записи очень полезны… Но это не оправдывает риска! Ты мой единственный сын и наследник — ты должен думать о себе и будущем Олуха… Не перебивай меня! Вождь всегда должен думать о своем народе, а ты что? И неважно, что ты не вождь и тебе всего пятнадцать, или шестнадцать уже?.. — не перебивай отца, я говорю! Тебе пора взяться за ум! Я в твоем возрасте не то что школу окончил уже, я воевать ходил, я драконов голыми, вот этими самыми руками, душил. Иккинг… Что мне с тобой делать?» Потом он вздыхал и всегда вспоминал свою жену: «Ты прям как Валка. Хрупкая моя голубка… Она точь-в-точь как ты была! Тоже в голову себе втемяшила, что драконы не опасны, лезла в битвы и пыталась защищать их. И к чему это привело? Ты рос без матери! А я без жены живу сколько лет! Где она теперь? Мертва… Один свидетель, мертва… Эх, Вал, почему ты не слушалась меня?..» После он долго сидел молча, вздыхал и охал. И это были единственные минуты, когда Иккинг видел слёзы в глазах своего могучего отца. Но Стоик быстро вытирал проклятую влагу с лица и, повернувшись к сыну, стучал кулаком по столу и орал: «Не сметь ходить в лес! Не сметь перечить отцу! И не сметь даже думать, что драконы безопасны!» Потом он выходил из дома, хлопнув дверью так, что посуда звенела и чуть не падала с полок. Иккинг всегда съеживался от этого звука, а потом вздыхал и долго с тоской смотрел на дверь.       Иккингу теперь приходилось работать в кузнице с утра до ночи. Стоик требовал от Плеваки, чтобы тот лучше следил за мальчиком. Но Плевака разрывался между обучением ребят в школе и кузницей. Поэтому мудро решил, что надо загрузить паренька работой по самые уши, чтобы у него не было времени даже думать об отлучках в лес. Иккинг теперь целыми днями плавил металл и ковал, ковал, ковал без остановки. Когда ковать было нечего, он прибирался в кузнице и тренировался в фехтовании мечом и стрельбе из лука и арбалета. По крайней мере для этого ему разрешалось выйти на свежий воздух, но отходить дальше заднего двора не дозволялось. Первое время мальчику было тяжело. Он с тоской смотрел на далёкий лес и мечтал вернуться туда, чтобы хорошенько обдумать свое положение. Но, чтобы усыпить бдительность своих «тюремщиков», исполнял все указания беспрекословно и просто ждал смягчения приговора. И такой момент настал.       Время, проведенное в кузнице в эти пару месяцев, не прошли даром. Иккинг смастерил себе щит, подходящий ему по размеру и весу, а также выковал облегчённый меч. Отец в чём-то был прав: лес таил опасность, и теперь Иккинг был вооружён, а главное, умел обращаться с оружием. Суровая зима была в самом разгаре, парню пошёл семнадцатый год. Потихоньку Стоик успокоился и перестал следить за каждым шагом сына. И одним морозным утром, когда Стоик отлучился с острова, Иккинг закутался в меховой жилет, взял свой щит и меч, выскользнул через заднюю дверь и поспешил туда, куда звала его душа.       Первое, что увидел Иккинг, когда побежал по своей любимой тропинке в чащу, был топор, который чуть не размозжил ему голову. Астрид.       — С-с-с у-у-ума сошла? — заорал парень.       — Ой, ты так неожиданно появился!       Иккинг сжал губы и пошёл дальше. Что она это о себе возомнила? Мало того, что из-за неё он вынужден был уйти из Школы, так его теперь держали чуть ли не за раба. А она тут прохлаждается и чуть не раскроила ему череп своим проклятым топором. Топором, который он сам же, между прочим, и сделал! Когда Астрид оставила Иккинга там, на скалистом берегу, поставив перед выбором, она перевернула всю его судьбу, сама того не подозревая. Он несколько часов просидел у скалы, глядя на тёмное море, словно оно могло дать ему ответы на вопросы. Конечно, Астрид была права, он не смог бы воевать на два фронта. Да, ему надо было определиться, кем он хочет быть. И его разрывало на части желание угодить своему отцу, которого Иккинг очень любил, несмотря на всю разницу во взглядах, и желание остаться верным себе. Где-то глубоко в душе он знал, что он, кто угодно, только не убийца драконов. Но до этого момента никто не ставил ему жёсткого условия выбора пути. Сейчас же время пришло. Иккинг был к этому не готов, но не всегда всё случается тогда, когда мы этого хотим. Часто наши решения принимаются по воле случая. Для Иккинга этот момент настал сейчас. У него была всего пара часов до наступления темноты, чтобы сделать выбор всей своей жизни. Он знал, что отец будет разочарован. Он знал, что будет выглядеть ещё более жалким и смешным в глазах своих соплеменников. О-о-о, Сморкала не успокоится теперь несколько месяцев, без устали насмехаясь над ним. А что придумают близнецы, чтобы поиздеваться, об этом ему даже страшно было думать. Может, даже Рыбьеног сострит пару раз. Тем не менее, он знал, с самого начала знал, какое решение он примет. Ему просто нужно было время, чтобы примириться с тем, что он полнейшая неудача своего отца да и всего племени. Вождя из него не получится, это точно. Наверно, когда Стоик захочет уйти на покой, соберут совет из старейшин и выберут кого-то другого, но точно не Иккинга. Главное, чтобы это был человек достойный, а не кто-то вроде Сморкалы. В какой-то мере Иккинг был даже благодарен Астрид за то, что не оставила ему выбора и вынудила принять свою судьбу, как бы тяжело это ни было. Когда он положил меч на стол перед Плевакой, он решил не останавливаться на этом и признаться в своем тайном увлечении. Что с того, что он не хочет убивать драконов, но любит наблюдать за ними? В конце концов он был уверен, что его заметки неплохо дополнят «Книгу драконов» и, как это не было для него печально, помогут его соплеменникам победить в бесконечной войне.       И вот эта девушка, причина всех его бед в последние месяцы, идёт следом за ним, и одна часть Иккинга этому радуется, в то время как другая всё ещё злится на неё.       — Иккинг! Постой!       Он шёл вперед, вспоминая их первую встречу в лесу, он улыбался про себя, думая о том, как неожиданно всё обернулось.       — Да подожди же! — Астрид схватила его тонкими пальцами за плечо и резко повернула к себе.       Она оказалась так близко, что вся его злоба моментально сошла на нет, щёки залила краска, и он невольно сделал шаг назад, чтобы была возможность видеть её лицо полностью, а не только эти голубые глаза.       — Иккинг… Послушай, — начала Астрид, — мне жаль, что всё так вышло. Правда жаль. Я не подумала, как на тебе всё это отразится. Тогда я разозлилась на тебя, ты помешал мне стать первой девушкой-викингом, убившей Громмеля ещё до своего совершеннолетия, а это очень важно для меня. Я совсем не подумала тогда, что может быть важным для тебя… — Она замолчала ненадолго, а потом продолжила, глядя ему в глаза: — Так вот то, чем ты занимался в лесу? О чём не хотел рассказывать? Ты следишь за драконами? Ты хочешь быть лучше подготовлен к бою с ними? Ты хотел иметь преимущество? Я не разгадала сначала твой план. Но почему ты решил уйти из Школы?       Она заваливала его вопросами, а Иккинг слушал и всё больше мрачнел. Ну, конечно, разве может ей прийти в голову, что он действительно не хочет и не будет убивать драконов. Она его не так поняла. И сейчас ему предстояло ещё более тяжелое признание, чем то, которое он сделал Плеваке. Ему предстояло снова стать никем в глазах девушки, в которую он был влюблён по самую макушку. Нет, он определенно проклят богами, ему нет нигде счастья, ни в любви, ни на войне.       — Астрид, — прервал он её речь, — да, я действительно наблюдал за драконами, но не для того, чтобы иметь преимущества в бою… Я… мне… — он замялся, потом махнул рукой, — ты всё равно не поймешь. Ты ведь уже само воплощение истинного викинга.       Астрид польстил комплимент, но сейчас ей намного больше хотелось понять этого худого парнишку, который так отличался ото всех, кого она знала. Она ждала ответов на свои вопросы. Иккинг понял, что ему не отвертеться.       — Дело в том, Астрид, что я не собирался и не собираюсь убивать драконов. Мне интересны эти животные. Я считаю, что мы враждуем напрасно.       Она молчала, переваривая услышанное.       — Так ты не шпионил за ними?       — Нет.       — Ты не хочешь быть борцом с драконами?       — Нет.       — Ты считаешь их друзьями?       — Нет, но возможно, что они не желают нам зла.       — Не желают зла? Ты серьёзно? Зачем они жгут наши дома каждый месяц? Зачем воруют то, что нам достается таким трудом? Ты Плеваку видел? У него нет одной ноги и одной руки — это по-твоему «не желают зла»?       — Я… я не знаю, — сдался Иккинг, — в том, что ты говоришь, есть истина. Но это только одна сторона дела. Мы так и не знаем, откуда драконы прилетают, почему не добывают пищу сами. Мы не знаем, что у них на уме.       — А ты пойди и спроси у Ужасного Чудовища, чем он руководствуется, когда воспламеняется рядом с деревянным домом, — насмешливо ответила девушка.       — Это бессмысленный спор, Астрид. Я и не ждал, что ты меня поймёшь. Но я прошу тебя, раз уж благодаря тебе я стал ещё большим чудиком в глазах племени, перестань смеяться надо мной и моей точкой зрения. Ты можешь не понимать меня, но я устал от насмешек. Очень устал.       Астрид хотела возразить, но что-то в его взгляде остановило её, и она прикусила язык. Нет, Иккинг был совсем не такой, как остальные жители Олуха. Все считали его слабым и внешне он действительно выглядел таким, но в его словах и действиях чувствовалась сила, какая-то непонятная ей внутренняя сила. Ей внезапно стало жаль парня, он был совсем один, противостоял всему миру и при этом не терял присутствия духа. Кто угодно сломался бы, но только не он. Она чувствовала, как в ней просыпается уважение к сыну вождя. В каком-то смысле он был воином, как и она.       — Хорошо, я больше не буду смеяться над тобой. В тебе есть что-то, Иккинг Карасик. Да и топоры ты делаешь неплохие, — подытожила она с улыбкой, проводя пальцем по острию своего орудия. Её слова вызвали ответную улыбку на лице юноши. Они стояли друг напротив друга, не зная, что ещё сказать, неловкое молчание затянулось.       — Ну, что ж, теперь, когда мы всё выяснили, — почёсывая затылок, произнёс Иккинг, — разрешите откланяться… миледи… — добавил он нерешительно и слегка склонился перед ней.       Улыбка на её губах стала еще шире, румянец покрыл щёки, но вовремя спохватившись, она, копируя его, присела в реверансе и ответила:       — Конечно, сударь, не смею вас больше задерживать.       Потом она вскочила, стукнула его кулаком в плечо и, не оглядываясь, побежала в сторону деревни, а Иккинг ещё долго смотрел ей вслед.

***

      Иккинг сам не знал, как это вышло, но с тех пор они с Астрид несколько раз в неделю встречались у того самого дерева, где она любила тренироваться в метании топора. Они бродили среди могучих сосен и разговаривали. Поначалу это были беседы, не затрагивающие серьёзных тем. Астрид рассказывала новости из Школы, в основном о шалостях близнецов. Если речь заходила о Сморкале, она закатывала глаза и отмахивалась. Иккинг рассказывал ей о работе в кузне.       Однажды он взял топор девушки в руки, внимательно изучил его и молча отдал. Астрид пыталась добиться от него, зачем это было нужно, но он не отвечал. А через несколько дней, когда она пришла на их место, он ждал её с новым топором, на котором были выгравированы ее инициалы: А.Х. — Астрид Хофферсон. Девушка была в таком восторге, что бросилась на шею Иккингу, а тот шарахнулся от неё, как ошпаренный, пока она сжимала его в объятьях. После она стукнула его в плечо, наверно, чтобы он не зазнавался. И этот её жест, ставший для него привычным, вызвал на его лице такую широкую улыбку, что Астрид пригрозила ему расправой, если он не перестанет скалиться.       Юная воительница все пыталась понять, что же разглядел её новый друг в монстрах, которые с завидной регулярностью пытались уничтожить их деревню. Осторожно она задавала вопросы, которые её интересовали, и он так же осторожно отвечал на них. Их дружба была ещё так непрочна, он боялся, что в один миг Астрид исчезнет из его жизни так же неожиданно, как и появилась. Девушка невольно замечала, что Иккинг умён, талантлив и обладает нестандартным мышлением. Она поражалась, как этого не видят остальные? В её глазах он больше не был хилым парнишкой без единой мускулы на теле. Иногда они тренировались в фехтовании, тут ей не было равных, Иккинг никогда не побеждал, но был достойным соперником.       Так дни шли за днями, складывались в недели и месяцы, пока в один весенний день на остров не напали драконы. Это было делом привычным, но именно в тот момент жизнь Иккинга снова сделала крутой поворот.

***

      Они прилетели внезапно, на несколько дней раньше обычного, Олух хоть и жил в постоянной боевой готовности, но был застигнут врасплох. Иккинг бежал по деревне к кузнице, зная, что Плеваке сейчас нужна будет помощь.       — О, явился не запылился, — радостно приветствовал его старый вояка, — и даже дракон тебя не унёс.       — Нет, я на их вкус слишком мускулистый. Куда ж они денут всю эту... силищу, — отшучивался Иккинг, демонстрируя бицепсы.       — Нужны же им зубочистки, — хохотал в ответ Плевака.       Бой был в самом разгаре. Повсюду сновали драконы, горели дома и амбары, то и дело раздавались крики викингов и оглушительный рёв драконов.       — Да, дело плохо, — сказал Плевака, — похоже им без меня никуда. Присмотри тут за всем, — бросил он Иккингу и ринулся в бой.       Парень быстро раздавал оружие соплеменникам, натачивал затупившиеся топоры и секиры, собирал в кучу поломанные орудия, которые потом пойдут на переплавку. Занятый работой, Иккинг позабыл обо всём на свете, но тут бросил мимолетный взгляд на улицу и его сердце похолодело: Астрид зажимали в угол три дракона. Они медленно наступали на неё, а она держала топор в вытянутых руках и не подпускала их к себе. Иккинг схватил свой щит и первый попавшийся меч и побежал к ней.       — Астрид! Астрид! — закричал он, стуча мечом по щиту. Это отвлекло драконов от неё, краем уха он услышал её возглас:       — Иккинг, нет!       Но было уже поздно, он готов был защитить ту, которую любил, ценой своей или драконьей жизни. Сын вождя бросился на животных с диким воплем, чудовища раскрыли пасти и, издавая жуткий рёв, накинулись на парня. Он помнил только, как закрывал себя щитом от их огня и пытался ранить кого-нибудь из них, чтобы спугнуть. Все смешалось в его голове: шум борьбы, звон металла, крики, среди которых он явственно различал только голос Астрид:       — Нет, Иккинг, не надо!       Один из драконов встал на задние лапы и повалил Иккинга на землю, больше он ничего не помнил.

***

      Веки были словно свинцовые, шум в голове и звон в ушах, встревоженные голоса где-то поблизости, но слов не разобрать. Во рту пересохло, губы склеились, и даже нет сил попросить воды. Снова туман и страшное забытье, в котором жуткие твари пытаются отобрать то, что ему действительно дорого, его единственного друга, человека, который хотя бы попытался понять его. Нет, это просто сон, страшный сон. Вот сейчас он проснется и все будет хорошо. Но проснуться никак не получалось. Иккинг метался по постели в бреду и горячке. Знахарка сделала всё, что было в её силах, и теперь им всем оставалось только молить богов о возвращении паренька к жизни.       Стоик не знал сна и покоя, каждую свободную минуту он приходил к постели своего сына, прислушивался к его дыханию, как когда-то давно, когда тот только появился на свет и был таким крошечным, что легко помещался у отца на ладони. Иккинг был жив. Он дышал, но не приходил в себя. Мысль, что он может потерять единственного сына, убивала Стоика. Он мог бы проплыть все моря и сразиться с армией драконов, сделать что угодно, чтобы вернуть его к жизни. Но ему оставалось только ждать. А этого Стоик не любил и не умел. Ожидание доводило его до исступления. Он стал в разы жёстче ко всем, с головой окунулся в свою каждодневную работу вождя, лишь бы только заполнить бесконечные часы и дни ожидания. У него то и дело спрашивали, как чувствует себя Иккинг и смотрели с такой грустью и сожалением, что Стоику хотелось выть и кричать: «Он не умрёт! Мой сын будет жить! Ну, по крайней мере, его большая часть…» А ещё эта девочка, как ее, Арид, Атир, Астрид, да, точно, Астрид, дочь Хофферсонов, каждый день приходит в его дом и сидит у постели его сына. И чего ей надо? Только мешается… Говорит, что они были с Иккингом друзьями, но у Иккинга не было друзей. Так чего ей надо?       Астрид тоже не находила себе места. Это она виновата в том, что случилось с ним. Она должна была быть сильнее! Но ведь она просила его не приближаться, а он не послушал! Иккинг ведь ненавидел битвы с драконами и не хотел ранить никого из них. Он верил в дружелюбие драконов… и как он поплатился за свою наивность! Астрид прибегала в его дом тайком от родителей и одноклассников. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, что она дружила с ним. Не то чтобы она его стыдилась, нет, она никогда не была зависима от чужого мнения и делала то, что считала нужным. Но ей не хотелось, чтобы их дружба запятналась шуточками и насмешками близнецов. А Сморкала… о, она даже думать боялась, что будет, если он узнает… И её родители тоже не будут в восторге. Всё-таки они уже дали свое слово Йоргенсонам. Но сейчас не время думать об этом.       Астрид приходила каждый день, Стоик недовольно вздыхал и впускал её в дом, она сидела около получаса рядом с Иккингом. Иногда он мирно спал, а иногда метался в бреду, и она осторожно промокала его горячий лоб куском ткани, смоченным в прохладной воде. «Очнись, очень тебя прошу, очнись! Ты должен жить! Ты спас меня, и я навсегда у тебя в долгу, так позволь мне выплатить его. Не уходи в Вальхаллу раньше времени. Всемогущие боги, сделайте так, чтобы он очнулся!..»       Шли дни, и жизнь потихоньку возвращалась в худое и слабое тело Иккинга. И в один день он открыл глаза. В окошко слабо светило теплое весеннее солнце. Юноша какое-то время лежал неподвижно, потом осторожно повернул голову в сторону окна и сощурился от яркого света. Медленно Иккинг поводил руками по шерстяному одеялу, потом ощупал себя и пошевелил ногами. Что-то было не так. Жуткое предчувствие сжало ему горло, он откинул широким жестом одеяло и уставился на свою левую ногу. Точнее, на то, что от нее осталось.       — О Тор, я калека!..