Вновь обретенный Darling

      Застигнутый врасплох, я безмолвно вглядывался в блики его любознательных глаз — и не имел ни малейшего представления, что мог бы Дарлингу ответить. Незахламленный человеческим сором разум задавал совершенно верные вопросы, ответы на которые, очевидно, со временем позабыли все…       — Ты… — начал я, не имея ничего больше на уме, облизал высохшие губы. Не отводящий от меня взгляда Дарлинг кивнул в ожидании. От сосредоточия он даже не моргал. — Ты всегда был рядом со мной в трудные минуты… — обратился я к единственной помощнице — к искренности. — Ты — верный… Понимаешь? — Но уточнение было бессмысленно — по Дарлингу было видно: слышать это слово ему в новинку. — «Верный» значит… не бросающий в беде, не отворачивающийся, когда тебе грустно, больно, тяжело!.. Сколько я себя помню, ты неизменно поддерживал меня… Обычно люди не имеют возможности спросить своих питомцев; почему ты был со мной рядом? Ты действительно составлял мне компанию, старался успокоить?.. Или — не знаю! — у меня руки после обеда беконом пахли?..       Наконец-то, Дарлинг моргнул, расположил давнее воспоминание на потолке и после того, как всмотрелся в него, щурясь, как следует, вновь обратил умный взор на затаившего дыхание меня.       — Тебе было плохо… Ты был… как камень… Как человек, только камень… Понимаешь?.. — повторил он мою интонацию.       — Тяжелый, холодный, шершавый? — вслух перебирал я варианты. Именно такой вполне могла быть моя душа в моменты тоски и отчания…       Сбитый с толку, Дарлинг неуверенно пожал плечами, но озвученного им ранее мне хватило за глаза и за уши. Поразительно, что животное через ощущения, ассоциации объяснило сложнейшее понятие, тогда как человеку ровно для того же потребовались бы страницы сплошного текста…       Очарованный той простотой, с какой Дарлинг, как и до удивительного превращения в человека, заставлял струны моей души звучать, я ухмыльнулся ему в темноте, совершенно забылся! — потому в следующую же секунду придвинулся вплотную, и мои губы по многолетней привычке коснулись его носа, только не длинного, покрытого шерстью, а теплого, человеческого… Счастливый Дарлинг не отстранился, он ждал возвращения наших секретных традиций слишком долго! Раз это не странно для него, с чего вдруг таким должно быть для меня?.. Ласково почесывая Дарлинга за ухом, я одарил его нос еще шестеркой поцелуев. Семь — как будто ничего не поменялось…       — Зав­тра еще с то­бой по­иг­ра­ем, — словно заклинание, вымолвил я, — и по­гово­рим…       Он немного напрягся: подумал, я снова уйду, оставлю его ночевать в одиночестве, как поступал прежде, но стоило моей голове коснуться подушки, Дарлинг удовлетворенно расслабился, уткнулся лицом мне в плечо. Я заснул на удивление быстро, и вместе мы спали крепко, хоть и недолго — до противного писклявого визга будильника, установленного на телефоне. Нам с Дарлингом пора на учебу…

***

      Я знал, что выход Дарлинга в свет для меня не пройдет без проблем, однако и не предполагал, что будет настолько нелегко. Заблаговременно приученный к одежде и ходьбе на двух ногах, он не привлекал внимание прохожих на залитых солнцем просторных зеленых улочках, пока послушно шел рядом. Но с первой сложностью мы столкнулись, минуя небольшую парковую зону.       Уверенная в своей безопасности бурая белка спустилась по стволу на траву: она могла ожидать внезапного появления очередной бурно реагирующей на нее собаки, но никак не того, что один из двуногих — извечно подкармливающих ее существ — сорвется с места и во весь опор понесется на нее, шокированную громоподобным топотом и рычащим воплем! Вовремя грызун взобрался обратно на дерево, вероятно, на грани сердечного приступа! — а Дарлинг, опершись ладонями на ствол, горящими от восторга глазами следил за перепуганным до смерти зверьком. Надо же… Мне-то казалось, что он ненавидел белок и птиц, потому за ними и гонялся в лучшие свои годы. Но приближаясь к застывшему у дерева Дарлингу, я не видел на его честном лице ни капли злости или жестокости: он словно встретил близкого друга, и само это событие дарило псу внеземное счастье!       — Дарлинг, идем уже. — Под въедливыми взглядами отдыхающих в парке людей я вытянул Дарлинга за одежду из-под пышного зонтика колышущейся на ветру зелени, и не без розоватого налета стыда на моих щеках, ушах и шее мы продолжили путь.       — Белки — веселые! — просиял Дарлинг, идя со мной в ногу.       — Да, приятель, думаю, что так оно и есть… А кошки? — внезапно дернуло меня спросить.       — Кошки — злые, — с досадой пожаловался он. — Хвост.       — В смысле «хвост»?..       — Они хвостом радуются, но когда хочешь с ними поиграть — обижают. Больно. Когти. Обманщики.       Перед перекрестком я, точно ребенка, взял Дарлинга за руку, и вместе мы перешли дорогу. Припекающее макушку солнце отражалось от лобовых стекол остановившихся машин и светило в глаза: с умиленной усмешкой я вел Дарлинга до тротуара практически вслепую.       — Кошки не обманывают, красавчик. У них другой язык. Когда виляют хвостом — злятся.       — Неправильные кошки, — глубокомысленно заключил Дарлинг.       — Люди тоже неправильные: могут улыбаться тебе, радоваться, а на самом деле ненавидеть и желать кошмарных вещей…       Пальцы Дарлинга крепче сжали мою ладонь, и отпустить его руку я не смог, хотя перекресток остался позади.       — Ты мне тоже неправильно улыбаешься?.. — искренне встревожился он.       — Нет, приятель, по отношению к тебе я всегда честный.       Дарлинг неожиданно замер, и наши соединенные руки не позволили мне сделать следующий шаг. Сперва я решил, что мой ответ так сильно его тронул! — пока не опустил глаза и не приметил пожарный гидрант…       — Стой! — Я отволок Дарлинга к противоположному краю тротуара, в тень высокой кирпичной ограды с зеленой шевелюрой из понуренных ветвей. Среагировал я необычайно вовремя; уже почти задравший ногу Дарлинг, попятившись, чуть не упал. — Я что тебе говорил?! Унитаз! Только унитаз!       — Дома… — обиженно добавил он.       — Нет, везде! Ты теперь человек, а люди не писают где попало! Люди находят дома, в которых есть унитазы. Некоторые мочатся на деревья, но вообще так делать нельзя, неправильно, плохо!       Глаза прижатого спиной к ограде Дарлинга расширились в легком приступе паники — не столько по вине всей моей речи, сколько из-за последнего слова. Я не успел выстроить между нами ментальную стену — щедро хлебнул его страха. По рельсам памяти пронесся поезд: стук его колес звучал всеми теми фразами, ничтожными для человека, но чудовищными для собаки…       «Плохой мальчик!»       «Ты плохо себя ведешь!»       «Плохо!.. ПЛОХО!..»       …Дарлинг выглядел так, словно узнал, что за малейшую провинность я собираюсь выкинуть его на улицу, отказаться от него, плохого пса…       — Красавчик, — ободряюще выдохнул я и погладил его по сжавшимся плечам, — ты не плохой, слышишь?.. Ты хороший, всегда хороший для меня…       — Потому что верный, — повторил он услышанное перед сном.       — Д-да… Нет, не поэтому. Я так думал, но я ошибался. Ты просто хороший. «Хороший» — это же почти то же самое, что «я тебя люблю», а я всегда тебя люблю, как бы ты себя ни вел. Ошибки и незнание не делают тебя плохим.       Переведя посветлевший взгляд вниз, на нашу обувь, Дарлинг счастливо улыбнулся:       — Я всегда — хороший мальчик?..       — Всегда, — рассмеялся я и, взяв его за руку, заменяющую привычный поводок, повел дальше по улице. Походка Дарлинга стала легкой, пружинистой. Он по-прежнему избегал смотреть на меня, но одаривал чистой благодарной радостью всех и вся вокруг.       Его ладонь была… теплой… Не просто «горячей, а не холодной»; это живое, лишающее комфорта тепло по венам заполняло сердце, учащало его ритм, делало удары гулкими, отдающимися барабанами в потяжелевшей голове. И все же, несмотря на ощущаемое необъяснимое неудобство, я не хотел отпускать руку Дарлинга…       Увы, сделать это мне все же пришлось.       На внушительных размеров лужайке расположилось четырехэтажное здание цвета сахарной ваты или жеванной жвачки — храм знаний, но чаще — лени, хитрости и изобретательных уловок под девизом «Сдать во что бы то ни стало!» Двухэтажные крылья здания раскинулись так широко, словно в чрезвычайно сильном слоу-мо старались обнять отдыхающих на траве студентов — или поймать их, не дав прогулять.       Сразу после бетонной реки, отделяющей конечный пункт нашего с Дарлингом путешествия неторопливым потоком машин, чуть левее чернел пышный пучок нестриженых зарослей. Кусты доставали взрослому человеку до плеч и в идеале стали бы излюбленным местом для игр у местной детворы, если б не пугали и громким несчастным случаем, и видом, и звуком! Кусты выросли вокруг фонарного столба, от порывов ветра ветки терлись о металл — и куст будто бы рычал на потревоживших его сон прохожих. Выглядели заросли запущенно: здешние садовники обходили их стороной, потому как два года назад на одного энтузиаста напал защищающий свое жилище енот. Служба отлова диких животных никого не нашла, больше ни енота, ни какую другую живность поблизости не видели, однако скрежет веток о фонарный столб до сих пор поддерживает легенду о разъяренном звере, способном подправить лицо маленькими, но весьма острыми когтями.       На тротуаре возле этого столба мы с Дианой и условились пересечься; всегда устраиваем встречи здесь. Как только в стоящей у кустов девушке я узнал свою подружку, рука Дарлинга выскользнула из моих пальцев, как если бы я пытался скрыть преступление. Дарлинг удивленно посмотрел на меня, однако в следующую же секунду его отвлек восклик заметившей меня Дианы. Миниатюрный рюкзак она прижимала к короткой клетчатой юбке, черные квадраты которой, припрятавшиеся среди бирюзовых полосок, сливались с трикотажными колготками. От активных, но изящных помахиваний рукой волновались бистровые волосы, ниспадающие на обнаженные плечи и шелк белоснежной блузы. От Дианы веяло теплой солнечной погодой больше, чем от окружающих ее зелени и жáра. На ней всегда было по минимуму косметики — и масок притворства, этим-то она мне и понравилась. Потому я был абсолютно уверен, что и Дарлингу Ди приглянется, пусть раньше и не знакомил его ни с одной своей девушкой.       Мы перебежали через дорогу (под приветливым взором Дианы я не решился вновь взять Дарлинга за руку, а тянул за рукав свободной рубашки). Хорошо воспитанная, Ди с улыбкой кивнула Дарлингу, глядя на него снизу вверх, и добавила:       — Здравствуйте! — да с таким почтением, что я чуть не расхохотался в голос. Дарлинг прозвучавшего слова не понял, совершенно очаровательно по-собачьи наклонил голову вбок.       — Это — Диана, — указал я на однокурсницу, и Дарлинг удивленно поднял брови. — А это…       — Дарий! — довольно тявкнул тот и ослепил меня широкой улыбкой, напрашиваясь на похвалу. Ну не могу же я, в самом деле, при Ди сказать: «Хороший мальчик!» — и за ушком почесать!..       — «Дарий», — повторила Диана, — интересное имя! Приятно познакомиться!       — Познакомиться! — дурашливо хохотнул Дарлинг.       — Он плохо говорит по-английски, — спохватился я. Брякнул первое, что пришло на ум! — и тотчас радость Дарлинга смыло как волной:       — Плохо?.. — опечаленно осведомился он.       — Чт… Нет, не плохо! Хорошо! Просто… недостаточно хорошо.       От усердной мысли, редко заглядывающей в мою пыльную, заросшую паутиной голову, появилась мигрень, и я предложил втроем поспешить на занятия. Диана шла от меня слева, рассказывала обо всем интересном, что я пропустил, воспитывая Дарлинга. Ее расслабленная рука изредка как бы невзначай мягко билась о мою: наверное, Ди надеялась, что я сожму ее пальцы, проявлю романтизм, но думать в тот момент я мог только о том, чтобы, не дай Бог, не потерялся в толпе студентов Дарлинг. К моему удивлению, он шел не рядом, а немного позади, и, всякий раз оглядываясь, я видел, как он из-под нахмуренных бровей сверлит потемневшими глазами кисть Дианы.       Светлая просторная аудитория была уже наполовину заполнена студентами, когда мы переступили порог. Своеобразный амфитеатр отчасти испугал Дарлинга, но стоило мне его окликнуть, вольный слушатель опасливо, героически преодолевая тревогу, поднялся вместе с нами по ступенькам. Мы разместились на самой последней парте: нас вела Диана — место выбирала она, очевидно, надеясь тихонечко поговорить во время лекции. Первым я позволил сесть Дарлингу, занял стул слева от него, бросив сумку-почтальонку на стол; рядом со мной облегченно откинулась на спинку Диана. Кондиционеры работали, гудели, гоняя прохладу по помещению, так что после жарких улиц заполненная болтовней и свежестью аудитория казалась настоящим раем!       Я рассчитывал весело провести время до прихода лектора, однако в результате ждал начала пары как манны небесной! — потому что у Ди закончились рассказы и она перешла к вопросам, кои словно доставала из волшебного мешка без дна. Откуда Дарий? Кем он мне приходится? Сколько ему? Чем занимается? На сколько приехал? Почему остановился у меня, а не у моих родителей? Как я планирую посещать семинары, на которых присутствие посторонних нежелательно? Будут ли у Дария личные дела, во время которых мы с Дианой — без него, разумеется, — смогли бы пойти на свидание? У меня не было ответа ни на один проклятый вопрос! Я жевал кисель из мыслей, бубнил невнятные бессмыслицы под нос, увлеченно листал пустую тетрадь. Когда же в аудиторию вошел пожилой преподаватель со сверкающей лысиной и блестящими очками-половинками, губы Дианы сомкнулись, вот только внимательный взгляд не оставлял меня в покое еще несколько минут. И ведь это — чужой человек. Что будет, если родители увидят Дарлинга у меня дома?..       В микрофон лектор попросил тишины, пустил списки групп по рядам и включил презентацию. Его трескучий голос убаюкивал подобно шепоту костра; далеким шелестом листвы звучали трудящиеся карандаши студентов. Я не был способен переносить материал со слайдов в тетрадь, зато мастерски изображал, как одухотворенно слушаю и запоминаю. Мой мозг был выжат многочисленными тревогами, я не замечал справа порыкиваний, набирающих обороты, и смог просуществовать в таком состоянии с десяток минут после того, как отметился в списке присутствующих. Диана двинула меня локтем в бок раз. Второй. Третий. Разморенный сперва жарой, теперь благодатной прохладой и нахлынувшей сонливостью, я не сомневался в том, что Ди случайно меня касается — размашисто пишет?..       — Джерри!.. — шепнула она, ущипнув меня за плечо. От вспышки боли я пробудился и посмотрел на нее. — Твой родственник грызет сумку…       Смысл сказанного Дианой достиг моих вареных мозгов лишь через секунду, и меня как током ударило! Дарлинг сидел сгорбившись, обняв мою сумку обеими руками. Лямка потемнела, напитавшись слюной, частично все еще скрывалась во рту Дарлинга: прохвост услышал Диану, понял, что сейчас ему может как следует влететь, и поспешил догрызть присвоенное. Я схватился за сумку, начал тащить ее из-под руки Дарлинга, тот отклонился, держа почтальонку и пальцами, и зубами. Ни студенты, ни преподаватель пока не замечали нашего тихого сражения. Отобрать сумку безмолвно не удавалось, так что слова, пусть и вполголоса, вырвались сами собой:       — Дарлинг, пусти ее немедленно!..       — «Дарлинг»?.. — опешенно произнесла Диана. — Ты зовешь его «дорогой»?..       В ту минуту мне было не до ее придирок, краснеть буду потом. В любой другой ситуации я прикрикнул бы на Дарлинга: «Плохо! Плохой мальчик! Нельзя!» — но каким же лицемером я буду, если поведу себя так после той проникновенной речи на улице?..       Стул под Дарлингом качнулся; я «добавил», дернув сумку, — и все в аудитории вздрогнули от страшного грохота! Дарлинг, по-прежнему с сумкой в руках, в ужасе отполз от опрокинувшегося стула, вскочил на ноги и помчался по лестнице вниз. Я кинулся следом, наплевав на оставленные на столе вещи, Диану, лектора и пару. Мы выбежали из аудитории, и посреди пустынного коридора я Дарлинга нагнал.       — Да стой же ты! — крикнул я, схватив его за руку.       Дарлинг остолбенел — слишком резко, так что чудом не рухнул на пол. Его пальцы отпустили ношу, но лямка так и осталась зажатой в зубах. Осторожно, пристыженно Дарлинг пододвинулся к моему лицу и бросил почтальону мне на ноги — «вернул», как хороший пес.       — Ну ты… блин, даешь, красавчик… — С усталым вздохом я подобрал сумку и закинул на плечо. Дарлинг тихо заскулил, что в исполнении человека и выглядело, и звучало дико. — Черт, сейчас мы вернемся туда. Ничего не грызи. Не скули. Просто сиди рядом. Я дам тебе карандаш, бумагу — ты порисуешь. Хорошо?       — Не надо! — внезапно выпалил он, схватил свободной рукой меня за одежду.       — Что значит «не надо»? Мне нужно! Там Диана!..       — Джерри — верный?!       — Что?..       — Джерри — верный? — с мольбой во взгляде и голосе повторил Дарлинг. — Вернется… вернешься к Диане, — поправился он, — бросишь меня. Отвернешься, когда мне грустно.       Ошарашенный, лишенный дара речи, я глядел на Дарлинга, бережно сжавшего мою ладонь, еще и еще — точно в моей руке пульсировало его сердце.       — Ты… делаешь так Диане? — спросил он, подняв замок из наших рук.       Я не хотел ему отвечать. Притворялся перед ним, собой и всем светом, что не понимаю, почему честность в этом случае причинила бы Дарлингу боль. Я уже отметился на паре…       — Хорошо, красавчик. Пойдем домой.

***

      Для всех, кроме Дарлинга, я тот еще лжец. Всю дорогу мне названивала Диана, благо телефон был в сумке, а не на парте. Я игнорировал звонки, а из дома отправил сообщение, мол, Дарий при падении сильно ударился, мы отправились в больницу, но все хорошо, завтра оба сможем прийти на занятия. Придется — иначе я вылечу из универа с треском. Диана ничего не написала в ответ, чему я даже был рад: не хотелось бы объяснять, почему не шибко знакомого мужчину я называю «дорогой»…       Я чувствовал, что все мои проблемы улетучиваются, — лежа на кровати вместе с Дарлингом. Экран разбавлял сумерки часто сменяющимися картинками, голова Дарлинга покоилась у меня на груди; было тепло, спокойно, по-семейному уютно. Сложно представить, что когда-нибудь я буду так себя ощущать рядом с кем-нибудь другим…       Отопление так и не включили. Повторяя начало прошлой ночи, я выключил телевизор, забрался под одеяло — к уже комфортно расположившемуся Дарлингу. Он улыбнулся мне, мгновенно заразил душевной теплотой.       — Сегодня я не вернулся в аудиторию ради тебя. Завтра — ради меня — сходи опять со мной на учебу. К сожалению, я не могу оставлять тебя одного дома, такого неприспособленного…       — Схожу, Джерри.       — Спасибо. — Приподнявшись на локте, я навис над Дарлингом, склонился к его носу. — Спокойной ночи, красавчик…       Счастливый, он дернулся на подушке, когда я уже опускал голову, и под моими губами вместо кончика его носа оказались губы Дарлинга… Я отодвинулся резко, толком не прочувствовав их мягкость. Дарлинг как ни в чем не бывало поднял брови, удивился не произошедшему, а моей заминке.       — Завтра еще поиграем? — подсказал он.       Я уже сделал это раз — нужно еще шесть, чтобы ничего плохого не случилось…       — И поговорим… — с замиранием сердца прошептал я.       Наши невинные, «детские», поцелуи длились необыкновенно долго: всякий раз припадая к губам Дарлинга, я замирал с закрытыми глазами. Сам он не действовал, без задних мыслей принимал мою ласку, не видел в ней ничего, помимо немного изменившейся традиции. Но вот в чем проблема…       …я видел в семи прикосновениях — поцелуи, а в Дарлинге — мужчину…