Вновь обретенный Darling

      Стоя вместе с Дарлингом, чье лицо я постарался спрятать в глубине капюшона серого худи, я чувствовал, что жизнь моя, шаткое счастье, обретенное редчайшим мистическим путем, лопается как мыльный пузырь… Перекресток прожаривало полуденное солнце, сонно молчали четыре одноэтажных дома, на коричневых крышах которых можно было жарить бекон да яичницу — настолько они разогрелись. Единственная отрада — более-менее прохладный ветерок волновал край большой фотографии, приклеенной к фонарному столбу, что возвышался над клумбой ярко-алых, как кровь, цветов… От этого снимка нам обоим с Дарлингом было, мягко сказать, не по себе (еще непонятно, кому хуже), ведь с фото, ниже которого крупным шрифтом значилось: «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?», — слабо улыбался Дарлинг… Нет, Чед Доусон…       В который раз подвинув посещение занятий в списке приоритетов, я остался дома и потратил утро на малоприятное погружение во Всемирную Паутину. Вслух я зачитывал новые сведения, чтобы Дарлинг, не находящий себе место, периодически заглядывающий мне через плечо, нарезающий нервно круги по комнате, тоже был в курсе.       В день, когда псу-Дарлингу поплохело, по стечению обстоятельств Чеда Доусона, работника службы собачьего отлова, сбила машина, не позволив вернуться после вечеринки домой. Как довольно скоро выяснилось, за рулем был его друг, пьяный настолько же, насколько и сам Чед. Водитель скрылся с места преступления, так и не выйдя из машины, даже не взглянув, кого именно он сбил; если бы кубинец-работник автомастерской не позвонил в полицию, обнаружив на капоте отданной в ремонт машины остатки крови, никто бы и не узнал, кто стал виной множественных переломов, разрыва селезенки и глубокой комы Чеда Доусона…       Я специально посмотрел в сети: при разрыве селезенки обязательно проводят операцию, но у Дарлинга не было даже намека на шрам — ни единого следа нигде на теле! Он не был идентичен Чеду Доусону, волосы которого, к примеру, были одноцветные, не сочетали в себе палитру шерсти колли; слегка островатые уши отличали Дарлинга от исчезнувшего коматозника, как и более острые клыки — для сравнения пригодились снимки из новостного репортажа, где Чед улыбался во все тридцать два зуба. По вине несчастного случая их — зубов — стало заметно меньше, если верить врачу, что обмолвился о необходимости челюстно-лицевой хирургии после выхода пациента из комы, — вот только у Дарлинга все зубы были на месте.       Момент смерти Дарлинга совпадал с окончанием проведения операций: медики успешно отвоевали жизнь жертвы аварии… и что, ее получил умирающий Дарлинг?..       — Джерри?.. — произнес он, вернув меня в середину дня на проклятый перекресток.       — Что, красавчик?..       — А что такое «отлов»?       Я поднял на него глаза мгновенно, однако слов не находил: как объяснить собаке, что люди не только выбрасывают своих питомцев, его собратьев, на улицу, но потом отлавливают их, помещают в подобие тюрьмы для животных, а если в скором времени никто из двуногих не забирает такого брошенного, напуганного, потрепанного жизнью пса домой, — усыпляют, убивают неудобного зверя… Была в произошедшем полупрозрачная карма: человек, наверняка, прервавший жизни многих безвинных животных, отдал свою погибающему псу…       Осознав, что ответа не последует, Дарлинг слабо сжал мою руку холодными дрожащими пальцами.       — Джерри, что было, когда я… — Он умолк, тяжело сглотнул, отвернувшись от фото.       …Значит, все-таки понимает, чем окончилась его собачья жизнь, знаком с концепцией смерти…       — Ничего волшебного, — покачал я головой, — никаких искр, вспышек, магических превращений, как в просмотренных тобой мультфильмах. Ты… — Мой голос дрогнул, и я откашлялся вбок, чтобы утаить от Дарлинга подступившие слезы. — Все было обычно, когда… закончилось… Помню, готов был сделку заключить с кем угодно, — усмехнулся я в никуда. — Отдать все, хоть половину жизни, если б это вернуло тебя…       Дарлинг стиснул мою ладонь с силой, до боли! Я, шикнув, выдернул побелевшие пальцы из его хватки, всмотрелся в ошарашенное лицо…       — Ты же не сделал этого, Джерри?.. — спросил тотчас побледневший Дарлинг.       — Да ты что! Такого в жизни не бывает! Некому было слушать меня в тот момент!..       — Такого, — воскликнул он, указав на себя взмахом свободной руки, — тоже не бывает! Но случилось! И ты… пообещал за меня половину своей жизни?!..       Мои губы уже начали произносить оспаривающий довод, но сознание, как на резинке, дернуло в прошлое — в самую трудную ночь в моей жизни… В ночь, когда Дарлинга уже со мной не было… Я вспомнил мольбы, адресованные любому, кто смог бы помочь, и путанный сон: он считался бы кошмаром, однако и рядом не стоял с переживанием утраты лучшего друга — его гибели после долгой болезни и твоим бездействием, выпивающей до дна беспомощностью… «Чудес не бывает!» — звенел среди тесных мыслей колокольчик, но реальность твердо оспаривала это сомнительное заявление одним лишь присутствием Дарлинга, встревоженного, с ядовитой виной на лице. Я отдал за это чудо половину жизни?.. А даже если и так! Я ни о чем не жалею… Поверил ли я в подобный магический обмен? После серьезных размышлений — разумеется. Но…       — Выкинь из головы эти глупости, — снисходительно — и все же твердо высекли мои губы. — Я — человек куда дольше тебя, так что доверься мне: все со мной в порядке и жизнь моя цела.       Он опустил лицо: не хотел спорить, пусть и был несогласен. Надеюсь, со временем он сумеет поверить, и вина перестанет терзать его. А что будет со мной — разве это так важно?..

***

      Очередной телефонный разговор с Дианой заставил меня явиться в универ после окончания всех лекций — раньше прийти я, элементарно, не успел. Дарлинг остался послушно ждать меня у двери аудитории, чинно выпятив грудь и с напускной подозрительностью — больше с игривым любопытством — оглядывая проходящих мимо по просторному коридору студентов.       За лекторским столом сидел низенький пожилой преподаватель, ожидающий меня. Он бегло просматривал рукописные листочки, пока не выставлял оценочные баллы, а лишь старался понять общую картину, часто и выразительно поджимал губы, наталкиваясь на очевидные ошибки в ответах.       — Сэр?.. — осторожно окликнул его я: пришлось обращаться так, ведь фамилии его я не знал — настолько редко бывал на занятиях.       Он перевел на меня иссушенный взгляд, тяжело вздохнул и отложил работы, мановением руки пригласил занять стул сбоку от стола. Я сел, поблагодарив, боялся спросить, в чем же дело: впервые меня вызвал к себе преподаватель, и я не знал, чего ждать. От мелкой нервной дрожи ныли суставы пальцев, желудок готов был завывать умирающим китом, а к горлу потихоньку подбиралась тошнота…       — Джерри, — наконец, тяжко выдохнул профессор, — я понимаю, что любые мои объяснения не изменят Вашего отношения ко мне в скором времени, но мое решение без попытки поговорить с Вами честно — не только приравняет меня в Ваших глазах к настоящему злодею, но и ничего не изменит в Ваших мыслях, а именно с последним и стоит бороться ради развития, личностного прогресса.       Я деревянно кивнул для поддержания беседы, хоть и не понимал пока, к чему лектор ведет. Он сцепил морщинистые пальцы в замок поверх столешницы и бумаг, заглядывал мне в глаза жалостливо, но строго, был абсолютно непреклонен в своем решении.       — У Вас очень сильно хромает посещаемость занятий…       — Позвольте объяснить, сэр! Семейные обстоятельства так сложились, что…       Он спокойно поднял ладонь, и я замолчал, скованный этим жестом.       — Я же не зверь, — сказал он, — я все понимаю: жизнь — невероятно сложная непредсказуемая вещь, различные ситуации бывают, и дело совершенно не в них. Я уверен, Вы смогли бы подготовиться к экзаменам, несмотря на огромные пробелы в знаниях как по моему предмету, так и по остальным. Я ознакомился с Вашей посещаемостью на других курсах, прошлыми оценками — Вы отлично приспосабливаетесь, Джерри, адаптируетесь к сложностям и превозмогаете их. Но дело все же в другом. Сдача экзаменов — не конечная цель обучения, иначе получение высшего образования было бы подобно подниманию валунов ради самого поднимания валунов. Вы понимаете всю плачевность такого подхода?       — Да, сэр… — затухающе подтвердил я. Ногти впились в ладони, оставили на белой коже полукруглые следы, горящие под давлением пальцев.       — Мы не врачи, конечно, — продолжил профессор, — но от наших суждений тоже зависят судьбы людей, а суждения базируются на фундаменте знаний — должны базироваться, — поправился он. — Будь наша профессия менее значимой в масштабах жизни обращающихся к нам за услугами людей, я бы и не думал отсеивать студентов. Но, к сожалению, это необходимо… Джерри, с таким отношением к обучению Вы не сможете стать достойным специалистом в этой области, а значит, будете воистину опасны для клиентуры. Успех на нашем поприще определяет наличие заинтересованности и подкованности в знаниях; без первого человек не будет ревностно следить за чуть ли не ежедневно меняющейся информацией, застынет в том единственном моменте, когда услышал финальное слово преподавателя на последней лекции перед получением диплома! И такой человек тоже будет своими действиями бросать тень на всех представителей почетной профессии… Мне очень жаль, Джерри, но я не допускаю Вас до сдачи экзамена. Если, основательно обдумав все, Вы вернетесь на следующий год и погрузитесь в обучение, потому что искренне — сами — будете этого хотеть, я с удовольствием примусь учить Вас. Однако в данный момент я не вижу в Вас ни заинтересованности, ни мотивированности, ни возможности продолжать обучение. Смотрите на это как на внеплановый академический отпуск, что позволит Вам разобраться и с упомянутыми семейными обстоятельствами, и в самом себе…       Я судорожно сглотнул, глядя в пол под огромной учительской доской; не имел сил поднять голову. Было действительно страшно… Все в моей жизни родители выстроили за меня, подарили мне простой очевидный план: получить высшее образование, далее — найти подходящую работу, чтобы не остаться без цента в кармане, не забыть обзавестись девушкой, выстроить с ней доверительные отношения — и вот она, моя личная крепость, страховка от безденежья и одиночества, все как у всех. Теперь же основной пункт из этого короткого списка просто вылетел в космос, затерялся в кромешной темноте. Я стоял обеими ногами на этих трех слонах — и в данный момент не мог более обрести равновесие.       — Хотите воды?.. — обеспокоенно узнал лектор.       Он не выглядел и не звучал как человек, на которого я мог бы и хотел бы затаить глубокую обиду: не из принципа завалил студентика, положившего болт на его предмет и посещение лекций. Я искренне верил каждому слову, озвученному этим пожилым дядечкой, вот только легче мне от этого не становилось, а будущая жизнь по-прежнему расплывалась перед глазами, не имея и толики определенности.       Мы поговорили еще какое-то время. Профессор попытался собрать мои мысли в кучу, попросил всерьез подумать над тем, чем бы я хотел заниматься по жизни. Мне стыдно было признаться ему и себе, что каких-то особенных увлечений, способных перерасти в работу, у меня нет: только посредственный отдых в сети да Дарлинг. Вскоре я попрощался с ним словами: «До свидания, профессор. Спасибо за все…» Он пожелал мне удачи от всего сердца, провожал взглядом, пока я, понурый, не скрылся за дверью аудитории.       — Джерри! — вмиг расцвел Дарлинг, но погас так же быстро, как загорелся, почувствовав мое настроение. — Джерри, что случилось?..       — Ничего особенного, — пожал я плечами.       …Не могу же я ответить: «Меня выгнали из универа за непосещаемость…» — Дарлинг начнет винить себя еще и за это!.. В кармане скромно звякнул телефон — пришло сообщение от Ди. Еще одна не предвещающая ничего хорошего формулировка: «Встретимся? Нам надо поговорить».       Диана, конечно же, подразумевала встречу на нашем месте: у легендарных зарослей, прославленных «бойцовским» енотом. Чтобы лишний раз не вляпаться в новую неловкую ситуацию, я попросил Дарлинга посидеть на траве поодаль, сам же стал ждать прихода Дианы в назначенном месте. Столб, окруженный зарослями, бросал на меня мрачную тень и теперь казался чуть ли не кладбищенским монументом, вечным напоминанием о другом столбе, стоящем у рокового для Чеда Доусона перекрестка… Может, и хорошо, что я больше здесь не появлюсь? Иначе б видел это каждый день… Но что теперь мне делать?..       Диана подходила медленно, отдаляла запланированный разговор как только могла. Ее плечи были опущены, как-то даже сжаты, отчего Ди визуально была еще уже, болезненно хрупка. Она остановилась передо мной, не подымая глаз, поджав губы, и когда, наконец, набралась сил заговорить, — и взгляд ее уперся в наблюдающего за голубем Дарлинга.       — Он — красивый, да?.. — печально изрекла она.       Я рассеянно оглянулся на голубя: перья на шее завораживающе переливались, будто блики танцевали по поверхности лужи бензина. Знаю, девушкам нравится выкрашивать волосы в такой цвет — Ди бы пошло…       — Джерри…       — Да? — Тянуло спросить ее, все ли в порядке, но тогда она, вежливая и готовая слушать, обязательно вернет мне вопрос, а я ответить на него безразлично, безэмоционально не смогу: весь заряд вранья был потрачен на успокоение Дарлинга.       — Не знаю, как к этому надо подводить, так что скажу сразу… Давай расстанемся?.. Ничего у нас не получается…       Ее голос становился все тише и тише, взор ускользал к красивым невычурным туфлям. Проглотив ком в горле, я пружинисто кивнул абсолютно пустой головой; в черепной коробке гудел один только ветер, сноровисто сводящий с ума… Молчание, похоже, было для Ди невыносимо, и она добавила смелее:       — У меня нет к тебе чувств… Мы попробовали, но… видно, не судьба…       Она попыталась улыбнуться — губы неестественно изогнулись, и то ли чтобы скрыть треснувшую маску, то ли от избытка эмоций Диана меня обняла. Прижавшись щекой к ее волосам, я нелепо погладил Ди по лопаткам.       — Все хорошо, — по-солдафонски отрапортовал я вполголоса. — Я понимаю. Верное решение.       Ее объятия длились удивительно долго — так нехарактерно для прощания с человеком, к которому нет никаких чувств… Разжимая руки, Диана вновь случайно увидела Дарлинга, спрятала глаза и попятилась назад.       — У-увидимся, — махнула она мимо, ведь не смотрела больше в мою сторону.       Ди удалялась стремительно, прижимая ладошку к лицу: наверное, поправляя макияж или что-то вроде того… Сунув руки в карманы, я сверлил лишенным обиды взглядом ее спину и затылок. Вместе с этой девушкой я лишался твердой почвы под ногами, пусть в ней самой, признаться, не терял ничего… Это честно — поговорить и расстаться. Так же правильно, как не ступать бездумно на тропу, в конце которой я мог бы навредить окружающим своей безалаберностью.       …И с чем я в итоге остался?.. Рухнул родительский план, каждую черточку которого я впитывал кожей годами, пока жил с семьей. Я стою у разбитого корыта — без малейшей идеи, как коротать свою жизнь…