Другой

Сакура стояла возле двери Какаши довольно продолжительное время. Она то заносила руку перед дверью, чтобы постучать, то резко её одергивала, то разворачивалась, уходила и резко возвращалась. Какаши наблюдал за ней сидя на толстой ветке дерева, растущего у его дома, но не подавал виду, что он там. Если честно, не кривя душой, Какаши знал, чем закончится вся эта история, в которой он по неволе сыграл одну из главных ролей. Конечно, Какаши не мог даже предположить, что ему предстоит побывать в центре такой драмы. Подумать только, бывшая ученица, младше его на хрен пойми сколько лет, замужняя, с ребёнком, просыпается вот уже несколько лет в его постели, прижимаясь к нему своим тёплым боком. И как он только мог оказаться в такой ситуации? Ответа на этот вопрос наверное и не существовало. Просто, в один момент — он уже и сам не помнил, в какой — ему захотелось обычного человеческого тепла. Простого, без изысков. Приходить домой, не к голым стенам, а в освещённый тёплым светом дом, c разносящимся по нему вкусным ароматом еды и свистящим чайником на кухне. Или прийти в пустую тёмную квартиру, включить свет, поставить этот пресловутый чайник на плиту и, напевая незамысловатую мелодию, начать чистить картошку на суп и складывать в кастрюлю — большую, конечно же, ведь готовишь не только для себя. Потом в гостиной, с книгой в руках и с тёплыми носочками на ногах ждать, когда дом наполнится звуками, хлопнет дверь, заскрипят половицы, зашуршит пакет, в котором обязательно принесут вкусняшки. Какаши обязательно бы успел уже задремать за это время, но такие домашние звуки обязательно разбудят, и он, зевая, сонный бы выполз в прихожую и, неуклюже чмокнув в щёчку пришедшую с мороза жену, помог бы ей снять верхнюю одежду и отправился бы на кухню, где по тарелкам разложил бы ещё не остывший суп, разлил бы чай по чашкам, они бы ещё немного подождали дочь, которая забежала бы, снимая обувь на ходу, а он бы, сделав очень строгий вид, отправил бы её мыть руки. Потом они бы поели и направились в гостиную, притащив с собой чай, и, разложившись на мягком ковре с высоким ворсом, играли бы в настольные игры до самой поздней ночи, устав и уснув прямо там, на полу, стащив плед с дивана, чтобы им укрыться. Может быть, у них бы даже было домашнее животное. Кошка, например. Или собака, с которой они все вместе гуляли. Ну или рыбка на худой конец. Да чёрт с ним с питомцем, вот своё дерево у них бы точно было. Общее, они бы вместе его бы посадили. Мечта эта, конечно же, была несбыточной в реалиях мира шиноби. Такую мечту в этих реалиях даже мечтать бесполезно. Но как будто в насмешку над ним, она потихоньку начала исполняться — косо, криво и, конечно же, извращённо, как это и присуще всем уважающим себя мечтам. Он и сам не заметил, как просто помощь бывшей ученицы превратилась в три вкусно пахнущих тарелки на столе, три чашки ароматного чая, в строение шалашей в гостинной с Сарадой в холодные вечера, в ожидании Сакуры с работы, сказками по вечерам, когда они обе засыпали у него на плече: одна убаюканная интересной историей, а вторая уставшая после тяжелого дня. Какаши понимал, что он занял чужое место. Живёт не своей жизнью, и что такое рано или поздно оборвётся, как натянутая струна, последствия ударят ему больной пощёчиной по лицу и расцарапают душу, как взбесившийся лис. Но остановиться было уже невозможно. Дороги назад уже нет. Поэтому сейчас, он, взрослый, зрелый мужик, сидел тихо, наблюдая за тем, как женщина, чья улыбка способна согреть его сердце, девушка, которая, подобно её имени, расцвела с годами, топчется возле его двери, сидел на месте, отдаляя момент серьёзного разговора, к исходу которого он, честно признаться, был не готов. Словно если отдалить момент разговора, то его не будет вовсе, и всё само собой разрешится, и опять будут вечера, наполненные уютом и тишиной, о неправильности которых не хочется думать.