Страна и писатель

— Так значит, вернуться сейчас мы не сможем? Венециано нервно потеребил подол куртки, стараясь не сталкиваться взглядом с крючконосым мужчиной мрачного вида. — Полагаю, впрочем, даже не полагаю, а уверен, синьор Алигьери, что нет. Это невозможно. Флоренция занята белыми гвельфами, сунуться сейчас туда все равно, что подписать себе смертный приговор. Сказал и втянул голову в плечи, Данте всегда казался ему устрашающим, а сейчас Италии и вовсе казалось, что ему отвесят затрещину. — Нет ничего невозможного, синьор Варгас. Нужно только желание, Вам ли этого не знать. Венециано отвернулся, глядя куда-то в пол, не выдержав прямого горящего взгляда. Как же неуютно ему было вступать с Данте в спор. Тот хоть и был, формально, его подчиненным, но жестким и властным характером легко подавлял робкого Венециано. — Синьор Алигьери, — ох как не хотелось Италии самолично сообщать ему об этом, — Вам точно нельзя возвращаться. — Это еще почему? — Данте круто развернулся: плащ хлестнул Италию по ногам — зашагал к выходу. — Вас… — Венециано глубоко вздохнул, сжимая кулаки, чтобы придать себе мужества, — Вас обвиняют во взяточничестве на государственной должности! Резко остановившись, Данте болезненно вздрогнул. Густые брови сошлись на переносице, придавая лицу еще более угрюмое выражение, чем обычно, кулаки сжались, впивая коротко обрезанные ногти в кожу ладоней. Взяточник. Слово многократно отдавалось в мозгу, заставляя лицо пылать от гнева и в целом чувствовать себя каким-то мальчишкой, которого отхлестали по щекам, обвинив в том, что он обносил соседскую грушу. Челюсть сжалась, до зубного скрипа, на щеках угрожающе заиграли желваки. Никто не имел права обвинять его в чем-то подобном. В скверном характере, в прямолинейности, граничащей с грубостью, в остром языке, жалящим без промаха и ни для кого не жалеющем яда, но никак не в использовании служебного положения ради собственной выгоды. Вот значит как решили расправиться с ним. Расправиться гарантированно и наверняка. Мерзавцы. Данте чувствовал себя грязным и оплеванным, больше всего хотелось, будто какой-то мыши, забиться в неприметную щель: никому не попадаться на глаза и самому не видеть ни одной живой души, но не будь он Данте Алигьери, если поступит так малодушно. — Синьор Алигьери, поедем в мою столицу, — голос Венециано звеняще разбил тягостную тишину, — Клянусь, Вас радушно легко примут в Венеции! — Благодарю, синьор, но принять Вашего предложения я не могу. Рожденный гражданином Флоренции, всю жизнь трудившийся на ее благо, я не собираюсь так просто отказываться от моей Родины из-за спесивости черных. Данте распрямил ссутулившиеся было плечи, снова стал суровым, прямым и жестким, похожим на самого себя. Запахнул поплотнее дорожный плащ: вышел из дома, оставляя Венециано одного. *** Взгляд скользнул мимо Венециано, словно и не замечая его. Веки тяжелели и стремились опуститься, да чего уж там, сам Данте, утомленный долгими скитаниями с удовольствием провалился бы сейчас в сон, но несмолкаемое щебетание Италии постоянно отвлекало его, раздражало. — Вы все же удивительный человек, синьор Алигьери! С вашими-то ораторскими способностями и умом так рваться в единственный город на Апеннинском полуострове, который отказывается Вас принять! Будто нарочно пытается вывести из себя, растравляя рану, которая так и не затянулась за эти годы. Пресвятая Лючия, пусть же он наконец поймет, что его болтовне предпочитают отдых в одиночестве. Амбициозный план Алигьери по возвращению на Родину с треском провалился, провалился, причем, самым глупейшим образом. — Все еще не понимаю, как Вам такое вообще в голову пришло, — Венециано как-то по-женски всплеснул руками, заставляя широкие рукава взметнуться крыльями, — подговорить Карла идти войной на Флоренцию! Однако, это не помогло, ведь так? — Синьор, — Данте ухватился пальцами за плотную ткань, одергивая Италию и заставляя замолчать и начать слушать, — Вы прекрасно понимаете, что мне не удалось осуществить задуманное, раз я здесь с Вами, а не дома. Вам ведь прекрасно известно, не мотайте головой, Вы, как государство, не можете этого не знать, что император скончался от простуды на самых подступах к городу, а потому войско было вынуждено отступить. Так перестаньте донимать меня своей болтовней и дайте мне побыть наедине с моими мыслями. *** — Думаю, Вам будет интересно увидеться с этим человеком. Данте, с самого утра корпевший над рукописью, раздраженно поднял воспаленные глаза, не откладывая даже пера в сторону. Он давно перестал биться, будто птица в клетке, пытаясь вернуться домой и все душевные свои и физические силы положил сейчас на создание произведения, которое должно было запечатлеть его в веках. Сдвинув в сторону Венециано, в комнату прошел юноша, похожий на него, будто близнец. Близнец. Данте почувствовал, как гнев поднимается в нем, грозясь смести все на своем пути, а эту самоуверенную сволочь в первую очередь. — Я, Романо Варгас, официальный представитель суверенного государства Флоренция… — Довольно! Пришли поглумиться, синьор Варгас? Вам было недостаточно той лжи, которую Вы вылили на меня, боясь моего возвращения? От того, чтобы до хруста позвонков сжать тонкую шею, Данте отделяло лишь небольшое любопытство. Действительно, не заявился же он сюда только для того, чтобы объявить что-то и без того известное. — Да будет вам известно, — тонкие губы растянулись в сардонической усмешке, — что я явился для того, чтобы подарить Вам шанс на возвращение. Могли бы поблагодарить меня вместо того, чтобы грубейшим образом перебивать и швыряться обвинениями. Впрочем, чего еще можно было ожидать от Вас. — Данте замер, не веря своим ушам, «шанс на возвращение», да кто-то из них никак бредит, — Вы будете восстановлены в правах гражданина Флоренции, разумеется, без дальнейшей возможности участвовать в политической жизни города, Вам будет возвращены Ваше имущество, а также Ваша жена, а Ваша связь с белыми гвельфами будет забыта, но для этого Вы будет обязаны во власянице принять публичное покаяние на торговой площади… — Вон отсюда! — Данте, взревев, словно разъяренный бык, схватил со стола тяжелый сосуд для чернил со всей силы запуская его в столь ненавистное ему лицо. Промахнулся, ослепленный злостью, и упал на пол, ничего уже не осознавая и не чувствуя. *** Венециано снова пришпорил несчастного коня, который нес его со всех ног и похоже, что из последних сил. Еще в своем городе он понял, что с Данте что-то не так, что все не так, раз он вообще появился в Венеции в составе дипломатической миссии из Равенны, но конфолонье, капитан и приор ремесел и свободы отказались выпустить его из города, задержав почти на сутки. Теперь с каждой минутой Венециано казалось, что он что-то безвозвратно упускает, что-то очень важное и невосполнимое. Конь пал у самых ворот города и Венециано, вылетев из седла и протащившись по брусчатке, прикатился прямо под ноги смурых охранников, которое, несмотря на все его уговоры, просьбы и мольбы в город его так и не пустили, оставив ждать до утра. Венециано ждал, ждал до тех пор, пока не почувствовал, что стало слишком поздно. Данте Алигьери умер.