Страна и писатель

Россия поправил тугой воротничок на шее. Возлагая большие надежды на поездку в Крым, он совершенно не думал, что ему придется столкнуться чуть ли не со скандалом от графа Воронцова. Граф, стоит однако заметить, держался весьма достойно, хотя сквозь нарочито спокойный тон без труда просматривались нотки ярости, грозящие прорваться наружу от какого-нибудь пустячка. Доложил ему, как полагается: об экономическом состоянии Крыма, о столкновениях с местным населением, о том, что приказано облагородить какой-то городишко на южном побережье, а в конце выкатил жалобу на известного уже Ивану дворянчика. Обвинил его в грубости, ленности и неуемном потакании собственным желаниям и попросил принять меры. Даже пытался говорить о том, что у него, дескать, не все дома и следовало бы отправить юнца под наблюдение. Устало потерев глаза, Иван предался воспоминаниям: он имел удовольствие лицезреть сего субъекта в Царскосельском лицее, где тому хватило дерзости мало того, что заявить, будто бы Державин благословил его на писательство, так еще и приписать живому еще человеку гроб. Россия фыркнул, развеселившись своим мыслям. Стихи его в том день, между прочим, были весьма неплохи, хоть и несколько вторичны, но оно и понятно: лицеист. Неоднократно встречался он с ним и в Петербурге и даже завел некую дружбу, если могла она вообще быть между ним и человеком. Отделавшись от ученических привычек, юноша начал писать неплохие стихи, которые Иваном читались с превеликим удовольствием, особенно после писанины Хераскова, Тредиаковского и прочих. Россия аж передернулся: сухой классицистический стиль успел набить ему оскомину за долгие годы, но тем приятнее было видеть нечто совершенно новое. Однако, сейчас он здесь не за тем, чтобы рассыпаться в хвалебностях перед молодым нахалом. Постучал в дверь и вошел, даже не дожидаясь ответа. Бросил на стол бумажку с парой нацарапанных слов, которую получил у Воронцова. — Александр, скажите мне, что это? Пушкин невозмутимо покусывал гусиное перо, глядя куда-то в сторону; бумага, лежащая на столе, интересовала его мало, он даже не удостоил ее взглядом, как, впрочем и самого Ивана. — Слышите Вы меня или нет? Выпустил перо изо рта, макая в чернильницу и приписывая несколько строчек, в конце ставя жирную точку. Подумал секунду и начал рисовать на полях какую-то мудреную загогулину, напоминающую лошадиную голову. — Александр! — Да слышу я Вас, Иван Александрович, слышу. Что Вы в самом деле! — Пушкин посмотрел на Россию чуть осуждающе, будто бы негодуя от факта, что его отрывают от важного дела из-за какой-то чепухи, — Это отчет относительно ситуации в Бессарабии, неужели не видно? Так там на этот случай и приписка имеется. — Отчет! Вы это можете назвать отчетом? Да тут и десятка слов не наберется «Саранча прилетела, все съела и улетела». — Так и что с того? Краткость — сестра таланта! — Не спорю, но Вам что же, на эту краткость три месяца потребовалось? Вручную Вы что ли каждый колосок на каждом поле осматривали, чтобы сделать за такой срок столь значимый вывод: «саранча все съела»? — Нет, почему, на этот вывод мне потребовалась одна поездка на карете от почтовой станции до дома, а остальное время я черпал вдохновение. — Вдохновение. Мало Вам тут вдохновения было? Вон оно, по каждой улице юбкой метет. Пушкин лишь мечтательно улыбнулся. — Там свое вдохновение, неповторимое, местное. Да и стихи-то написались, даже на целую поэму, быть может, потянут. Кстати, Иван Александрович, раз уж Вы все равно здесь, то не хотите прочитать их? Будете первым, кто увидит сие творение. — Зубы мне не заговаривай, — Россия слегка замялся, осознав, что допустил оплошность, заменив холодно-отстраненное «Вы» на дружеское «ты», — впрочем ладно. Надо ведь знать, чего ради ты там лясы три месяца точил. Иван принял из рук поэта листок, с до конца еще даже не просохшими чернилами, начал читать. Поначалу невозмутимо, с непроницаемым лицом и поджатыми губами, всем своим видом показывая, что безответственным поведением Пушкина он крайне недоволен и никакие стихи мнения его не изменят. Вскоре начал чуть шевелить губами, шепча только что прочитанные строчки. Заинтересовался, не замечая, что напускная маска равнодушия дала трещину и в глазах его появился заинтересованный блеск. А под конец так и вовсе с нескрываемым восторгом. — Ну даешь, Александр! — Ну вот, а Вы сразу ругаться, — Александр улыбался довольно и открыто, искренне радуясь тому, что ледяная корка совершенно сошла с разговора, — в Бессарабии я наглядно изучал быт и нравы цыган, даже кочевал с ними какое-то время, чтобы правдоподобнее было! Столько всего упомнить и записать нужно было, что даже весточку послать времени не было. Пушкин радовался: раз воплощению страны поэма нравится, то и народ сумеет оценить ее по достоинству. — Только знаешь что, Александр, — Россия вдруг посмурнел, вновь становясь серьезным, — ты свои шуточки все же брось, на тебя Воронцов зуб уже имеет и все пытается мысль протолкнуть, что ты с ума сошел. Попадешь так в Михайловское.