Country!humans: Что между нами: любовь или война?

      Сколько уже прошло времени заточения? Казалось, вечность не так длинна, как эти нудные дни пребывания в золотой клетке. Сердце Ханства сжимала тоска по родине, но выбраться не представлялось возможным. Империя не бил его, лишь пару раз приходил и имел. Он запер его в комнате, обеспечивал всеми удобствами, какие только нужны были крылатому юноше, однако воли не давал и даже в сад не выпускал, обосновывая это тем, что не хотел бы подрезать Ханству крылья, а иначе, коли выпустить, то птiцка улетит. Поэтому юноша вынужден был сидеть взаперти дни напролет. Тоска разрослась настолько, что перелилась в отчаяние. Тогда он испробовал все возможные способы, чтобы добиться свободы: умолял на коленях, пробовал договориться, призвав на помощь дипломатию, даже прибегал к угрозам и попытке нападения на своего угнетателя в целях шантажа. Ничего не помогало. Российская Империя ни разу даже не замешкался, ни тени сомнения не тронуло его украшенное повязкой лицо. К мольбам и договорам он был глух, а на угрозы и шантаж лишь посмеивался и брал Ханство, как говорится, на слабо: не струсит, мол, ли он довести лезвие и перерезать горло тому, кто его сломал. Но юноша не мог, в такие моменты рука начинала дрожать, она не слушалась, а в голове все мешалось, Империя же легко освобождался из оков, почти не прикладывая усилий. После, наверное, десятка неудач отчаяние сменилось апатией. Казахское Ханство опустил руки и попытки побега прекратились. Он ничего не мог сделать, все уже было перепробовано. Дни тянулись бесконечно долго, уже ход самого времени был потерян. Но хотя бы Империя не избивал его. Хотя в нынешнем положении юноша достиг той степени отчаяния и апатии, когда даже ежедневные избиения уже были бы безразличны. Ему уже было все равно, чувства словно исчезли, испарились, но теплясь где-то в глубине, где еще жили воспоминания о родных степях, вышине небес, где Казахское Ханство так любил резвиться в детстве. А что теперь? Теперь он оторван от дома, а в душе пустота. Когда сердце уже становится не способно бороться и затупляется, растормошить его вновь может только любовь. Но у юноши не было возлюбленного, к которому он бы жаждал вернуться. Новых вариантов также не было. А как полюбить того, кто тебя сломал, кто втоптал в грязь твою честь и достоинство, кто держит тебя как питомца, которым можно любоваться? "Но может он...не настолько плохой? Что если...под повязкой есть душа?", — такого рода мысли все чаще стали закрадываться в синюю голову юноши. По началу он яростно гнал их от себя, ссылаясь на их бредовость и неправдоподобность. Но впоследствие они уже систематически витали в сознании, становились все сильнее и навязчивее. Ведь в конце концов, Империя чаще был добр к нему. Порой он приходил просто поговорить по душам. Ханство осознавал, что стал для столь грозного правителя кем-то, вроде священника, перед которым можно спокойно исповедоваться. Юноша всегда внимательно слушал, и, чем больше узнавал из этих рассказов о личности Империи, тем чаще стал предполагать, что душа-то у него живая и, более того, израненная, почти разбитая. Ханству были поведаны все горести и переживания, а постепенно, и самое сокровенное. Почему-то Империя был уверен, что этому юнцу можно доверять. Истерзанная душа нашла в нем опору, того, с кем можно было поделиться почти всем на свете. Странное чувство, но оно глубоко засело в сердце Российской Империи и не желало оттуда уходить. Даже самый толстый лед может растаять под вечно палящими лучами солнца. Так случилось и со льдом между ними. Конечно, нельзя с уверенностью сказать, что солнце вообще было в данной ситуации, но факт того, что теплота и даже некоторое товарищество вытеснили взаимную ненависть, в конце концов, отрицать было к тому моменту уже невозможно. За время своего заточения Казахское Ханство, сам того не замечая, стал сближаться с Империей. Эта повязка больше не была ему противна, а слегка насмешливый голос перестал внушать страх и вызывать холодок по спине, как ранее. Юноша теперь видел и понимал больше. Он узнал новые, не открытые, кажется, более никому стороны личности своего угнетателя. Империя оказался ранимым, добрым и порой даже чрезмерно заботливым. Удивительно, не правда ли? Но так уж повелось: если пытаться уничтожить чувствительность ребенка, то, скорее всего, его сердце лишь оденется в гранитную оболочку, а чувства залягут глубоко внутрь, на глубину. В данном случае именно это и произошло в детстве Империи, а сейчас твердая броня постепенно спадала. А ледники таяли и таяли, пока от них не остались одни лишь лужицы. Прошло много времени, много насилий и усилий, прежде чем Казахское Ханство и Российская Империя по-настоящему стали друзьями. Заточение уже не было мукой, хотя юноша все еще тосковал по дому. А для Полосатого правителя боли совести и странные душевные терзания перестали быть катастрофическими. Они сменились неким чувством легкости и защищенности. Такое ощущение возникает у ребенка в объятиях родителя. Лишенный таких мгновений Империя не понимал и всей прелести этого тепла, оно не сопровождало его на жизненном пути, и теперь он испытал его, можно сказать, впервые. А Ханство..Ханство в свою очередь боролся со смешанными чувствами в своей душе. Окружение словно погрузилось в туман, а в голове произошел в некотором роде диссонанс, который, правда, длился не слишком долго. Юноша достаточно быстро проникся симпатией к Империей за это время их задушевных разговоров, пускай и далеко не сразу сумел признаться себе в этом. Он позавидовал тогда ему, у него было детство. А Казахское Ханство не помнил почти ничего из этого периода своей жизни. Все, что было до его пробуждения — лишь непроглядная темнота. Последним, самым ранним, его воспоминанием был солнечный теплый день. Тогда в степи не было ни ветерочка, ни единого потока воздуха. Ничто не могло шелохнуть желтоватых трав и могучих деревьев вдалеке. Ханство был тогда совсем ребенком. На вид ему было примерно лет шесть, может семь. Маленькие крылышки еще совсем не окрепли, а золотистые глазки игриво поблескивали, мальчик был любознателен от природы. Но он не знал ни отца, ни единого родственника. Старшие государства поговаривали, что он может быть потомком когда-то давно жившего Монгольской Империи, великого и могущественного государства. Но как мог судить о своей родословной мальчишка, который и знал только свое имя. Страны поменьше тогда помогли ему подняться самостоятельно на ноги, окрепнуть, научили летать. Среди них были и недоброжелатели, с кем Ханство имел много проблем, но тем не менее, если бы не соседи, малыш с еще неоформившемся флагом непременно погиб бы в незнакомых степях. И вот как это можно назвать детством? Формально, да, это оно и было. Но в действительности Казахское Ханство рос один, без семьи, без родственников. Никто не мог подставить ему плечо поддержки, соседи помогали лишь до оформления его флага, а далее отпустили на произвол судьбы. Больше сироте не от кого было ждать помощи. И вот, слушая о детстве Российской Империи, Казахское Ханство завидовал белой завистью. Да, условия его жизни были строги, но у него был отец, был дом, куда он может вернуться, была семья. А что еще для счастья надо? Возможно, любовь. Но кто сможет подарить Империи такую любовь, в которой он нуждался, хотя и не признавал этого вслух? Ханство медленно подвел руку к полосатому лицу правителя, подцепил пальцами повязку и отвел ее в сторону. Под нею он увидел целый и здоровый глаз. Империя хотел запротестовать, но крылатый юноша лишь положил ему на губы синий палец. — Тебе..ведь не хватает лишь любви, не так ли? Того, кто смог бы разрушить этот гранитный балласт на твоем сердце. Хочешь, я помогу найти такую страну? Юноша не контролировал свою речь в тот момент. Но он действительно хотел бы по возможности помочь. А Империя сидел неподвижно, глядя в глаза цвета золотой охры и утопая в их матовом блеске. Запад неба совсем потемнел, в комнате источниками света остались лишь горящие подсвечники. Двое сидели молча, никто более не проронил ни слова. Где-то в гостиной ударили часы. До спальни долетело лишь гулкое эхо. И вдруг Империя мягко отстранил свое лицо от рук Ханства, повязка свалилась на простыню кровати. — Нет...мне кажется, что...я уже нашел такое государство...но пока что ни в чем не могу быть уверен...