Потеряться в космосе

Сознание, словно подбитый боец, медленно, с трудом возвращалось ко мне. Я не чувствовал, кто я, где я, я ничего не помнил. Важным для меня казалось лишь чувство истинно-ложного блаженства, разливающееся по всему телу от сердца к кончикам пальцев. Какая нега!.. Но то, что одновременно я ассоциировал это с ложью, напрягло меня. Ложь? Я вынырнул из темноты — то есть, всего лишь открыл глаза. Вместе с этим действием в голову бурным потоком хлынули все воспоминания. А после воспоминаний очнулись истинные ощущения: боль от синяков, оставшихся на теле трудом нещадных верёвок, пульсирующая головная боль, неприятный сушняк во рту, но это ничего… Самым главным было кое-что до ужаса знакомое. И ранее я чувствовал это всего один раз в жизни. Морщась от отвратительной смеси ощущений, я потихоньку осознал, где я. Я лежал на груди Германии. С трудом я осознал, что довольно жмусь к нему. Нахмурившись, сопротивляясь инородному блаженству, изо всех сил старающемуся встать выше моих настоящих чувств, я приподнялся, собираясь после этого слезть с немца. Но меня кое-что остановило, а именно его руки, которые загребуще обнимали меня за талию, и при первом моём движении только сильнее прижали к себе. Твою мать, точь-в-точь будто я просто плюшевая игрушка! Кишки выпустит! Пискнув, я упал обратно ему на грудь. Голова соображала туго. Тело ныло, но больше всего снизу. Я смутно помнил, как Германия уронил меня на кровать, прежде сдёрнув одежду, помнил поцелуи и взаимные ласки, — блять, взаимные. — помнил его голос, нашёптывающий всякие грязные глупости — чётко я не помнил ни слова, помнил лишь факт интимности этих слов. Ещё я помнил обрывок фразы: «…но мы это сейчас исправим, так ведь, фарфор?», после чего я, к своему стыду сейчас, нетерпеливо ответил: «Да…». Страшно представить, что именно мы там исправляли. Но, кажется, смутно я понимаю, что. Целостность моей задницы мы исправляли. Прекрасно. Только-только я почувствовал, что там совсем перестало болеть… Господи, меня сейчас стошнит от этих воспоминаний. Я считайте что сам ему отдался. Какой стыд! Так мне ещё и нравилось, вроде как. Помню ехидные замечания ГИ на этот счёт, пока я сам то блаженно стонал, то вскрикивал, будто не мог определиться, получаю я удовольствие от столь близкого и нужного контакта — нужного только из-за зависимости, ведь, черт, чем ближе, тем мне лучше. — или же мне больно. Так стыдно. Но ещё более стыдно от того, что я не помню больше половины из этих пьяных «утех» — вероятно, я сам сделал немало всяких постыдных глупостей. И вообще, как я позволил напоить себя почти до бессознательного состояния? Хотя нет, я понимаю, как. Меня ведь за это кормили. А еда сейчас почти то же, что деньги. Боже, неужели я продажный? Мысленно встряхнув головой, я предпринял вторую попытку вырваться из лап Германии, и она оказалась небезуспешной. Силой, но я ловко вывернулся из его объятий и упал рядом. От такого почти нечеловеческого движения, в ходе которого я подтянулся вперёд и высунул из чуть подослабшей хватки ноги, у меня укоризненно заныло между ног. А Империя продолжал спать, не издавая ни звука, будто просто лежит с закрытыми глазами. Его руки теперь лежали на голом животе, вместо моей талии. Силой воли я оторвался от созерцания его тела и нервно и совсем без заботы кинул на него одеяло, после чего окинул комнату взглядом на предмет моей рубашки. В полумраке едва восходящего солнца, пробивающегося в комнату через окно, я понял, что рубашка, как есть, нехитро валяется рядом с кроватью. Я не без труда слез с кровати, шикая от боли, которая напоминала о себе при каждом движении ногами. Поднял с пола рубашку. Она была холодной, в отличии от тёплых объятий Германии, но я упрямо надел её. Чёрт, действительно очень холодно. Ага, а что я хотел — уже зима стукнула буквально на днях. Ноги неистово дрожали, но не только от холода. В таком состоянии я никуда не уйду, да и не имею права. Делать нечего, я уселся на краю кровати, подтянув так быстро замёрзшие ноги к груди и обнимая их. Неожиданно вспомнились слова Германии о том, что это якобы «награда» за хорошее поведение. Противно. Неужели он думает, я от подобной ассоциации действительно полюблю это грязное дело? Хотя это действительно не лишено смысла, если посмотреть с его стороны. Не слушаюсь — лишать контакта, слушаюсь — давать самый близкий контакт. Но это так подло… Ему от самого себя не противно? Я вытащил из-под рубашки ключ. США. Интересно, в порядке ли он? Наверное, да — благодаря мне ему, скорее всего, помогли. Или же я просто схожу с ума? Как я могу быть связан с Америкой? Возможна ли связь лишь из-за эмоций? Что-то здесь не так… Как же сложно думать, голова раскалывается… Вдруг за спиной послышалось какое-то шевеление, я внутренне сжался. Просыпается, чёрт без рожек. — Куда ты уполз? — спросил на удивление трезвый голос. Я бы подумал, что он вовсе не пил и даже не спал всё это время, если бы не небольшая лишняя хрипотца в его словах. — Сюда иди, не придуривайся… Хоть Германия и видел лишь мою спину, я отчаянно замахал головой из стороны в сторону, весь залившись краской, как по щелчку переключившись с мыслей о Штатах на более близкие и физические события. — Холодно, — сам себе прошептал я, но не собирался возвращаться в отвратительно-блаженное тепло. Я поразился собственной нетвёрдости слов, будто бы я всё ещё совсем пьян. ГИ лишь вздохнул, видимо решив не втолковывать мне бессмысленность собственных слов: говорю «холодно», когда сам вылез из его объятий. Подумал, верно, чего пьяному объяснять? Вместо пустых объяснений он поднялся с кровати. Я пялился перед собой, хотя так и подмывало взглянуть на немца хоть краем глаза — он же абсолютно голый, вот потеха! Я похмельно улыбнулся — действительно свихнулся, сейчас бы не улыбаться, а плакать. Тихонько посмеиваясь, я ещё плотнее прижал свои тонкие ноги к себе. Не знаю, почему меня рассмешила мысль о Германии, что ходит сейчас по комнате с голой задницей, собирает одежду и постепенно одевается. Однако уже через две секунды перестало быть смешно, я сморщился от боли. — Холодно, говоришь? — вдруг спросил ГИ, от неожиданности я вздрогнул. — Холодно, — подтвердил я. И вдруг в меня что-то прилетело и упало рядом на кровать. Я кинул взгляд на вещь и удивился настолько, насколько позволяло похмелье. — Тогда надень, — просто сказал Германия. Это были носки. Но… — Какими заслугами? — Ночью ты почти не сопротивлялся, фарфор, — он подошёл ближе и наклонился к моему уху. — Мне понравились твои стоны, — горячо прошептал немец. — Повторишь в следующий раз? — Ах ты… Да пошёл ты! — я оттолкнул его ногой в грудь, он, недобро посмеиваясь, отстал от меня. Я глупить не стал и быстро натянул носки на ноги. Не то чтобы совсем теплее, но лучше. Я сел нормально, свесил ноги с кровати и сложил руки на груди. Повторить ему, ага. Да хоть сейчас! Это сарказм, если что. Я чувствовал себя униженно и смущённо. Конечно, до этого я понимал, что рано или поздно это произойдёт вновь, но я не думал, что я дамся так просто! Я был чётко намерен как минимум откусить ему член — ну или хотя бы часть. — а в итоге что? — Да чтоб тебя… Это!.. Самого выебали! — с запинками сказал я, пытаясь совладать с языком. — Как мило. Но твой прекрасный ротик не должен говорить таких грязных слов. — Кому тут ещё о чистоте рассуждать. — Слушай, ты вообще когда-нибудь пил? — неожиданно спросил он, и я даже вызывающе поднял на него глаза. — Пил! А что? — Твой внешний вид и голос. Такие, будто двенадцатилетнего мальчика напоил. — Ага, а потом выебал! — Но тебе не двенадцать, — немец поглядел на часы, а я фыркнул. Ну и что, что я так алкоголь воспринимаю? Я же не двухметровая махина, которая вообще будто не ощутила выпитого. Только я хотел ввернуть что-то колкое, что всё равно в подобном состоянии прозвучало бы нелепо, ГИ ухмыльнулся и спросил: — Как думаешь, после вчерашнего Рейх смог приготовить завтрак? Я мгновенно забыл о вертевшейся на языке колкости. Господи, бедный Рейх! Кому-кому, а ему ведь действительно двенадцать, это я помню. И, конечно, помню, что его поили не меньше меня. А я, прямо скажем, набухался до потери осознания происходящего. Вместе с зависимостью это просто адская смесь… Я посмотрел на Германию как мог осуждающе, но он не заметил этого в моих глазах. — Он не может, — я постарался сказать это чётко. — Думаешь, он правда доволен, что вы его напоили? Ты…подлый, наглый! Издеваешься даже над сыном. — Не смей жалеть его, — отрезал он и рывком поставил меня на ноги. У меня закружилась голова, но я продолжал. — Знал бы ты, как он был счастлив вчера, когда подумал, что ты даёшь ему привилегию. Но я же знаю, что не от любви к нему ты это сделал.

Ещё бы я его любил, добряка и неженку.

Добряка и неженку?.. — Знает он. Может, ты ещё и мысли мои читаешь, а? — Германия толкнул меня к двери, я вышел, он за мной. Иронично.

Не хватало мне еще, чтобы Рейх подумал, будто он самый бедный и устроил под носом революцию. Мне это не нужно.

— Ты боишься того, что может сделать твой сын, если ты будешь обращаться с ним ровно как со мной, — пробормотал я, пока немец вёл меня, хромающего, вперёд, а затем направо. Эх, если бы не похмелье, эта моя фраза прозвучала бы лучше. — Да что он может сделать? Я не ответил, хотя ответов на этот вопрос у меня была масса. Германия отворил дверь в комнату Третьего. — Вот, посмотри на этого героя. Перед собой я увидел ненамного менее скромную, чем у отца, комнату наследника. Сам наследник лежал на кровати в таком виде, будто был в предсмертной горячке. — Видишь? Слабый и беспомощный, как щенок. Я задохнулся от возмущения. — Поди попробуй впервые набухайся! Так ещё и шнапс пивом запивай! — Мне не нужен слабый наследник. Нужен жестокий, чёрствый и непоколебимый. А не тот, что при вступлении в законные права сделает из моей страны добрую овечку. — Он и так озлоблен. — Нет-нет, ты не знаешь его. — Я, вообще-то, всё слышу… — безжизненно произнёс Рейх. — Тогда вставай, чего разлёгся? — Я не могу, пап, мне плохо… — Как-как ты меня назвал? Но парень промолчал. Он молча сел, после встал и на неверных ногах ушёл за дверь, которая, аналогично комнате Империи, вела в ванную. Оттуда послышались довольно неприличные рвотные звуки. Я скривился. Бедный мальчик. Когда Рейх вышел, Германия поинтересовался: — И который раз за утро тебя уже вырвало? — Я не считал, — попытался огрызнуться он и рухнул обратно на кровать.

Даже Польша выдержал. А он… И это немец?

— Я не могу пойти на кухню, — почти с мольбой произнёс Третий, сжимаясь в комочек. Господи. — Я знаю, что я слабак… Скажи снова, что я как Польша, давай. Он как я? Это отец ему так говорит? Вот почему он так отрицает это передо мной!

Ты даже хуже Польши.

— Не скажу, — против своих мыслей сказал Германия. — Приходи в себя. Рейх будто мгновенно похорошел, глаза расширились и с удивительной скоростью он сел, правда потом пожалел и схватился рукой за голову. — Т-ты серьёзно? Ни унижений… Ни пощёчины? — Ничего, — подтвердил его отец. — Ляг, — и с этими словами он вытолкнул меня из комнаты наигрубейшим образом, будто напоказ, и вышел сам, закрывая за собой дверь. — Ты подонок… — выдавил я, когда чудом поймал равновесие, предотвратив падение. Я резко развернулся к нему лицом к лицу, но, как и Рейх, пожалел. Закружилась голова. — Он твой сын, и ты так его обманываешь… Пользуешься им, точно как мною! — Не точно, — отмахнулся ГИ и пошёл к лестнице. Зная, что обязан, я поплёлся за ним. Походка моя была самой нелепой, которая только могла быть. И это мне уже было знакомо — также я ходил и в прошлый раз. Только тогда я ещё прошёлся несколько километров на виду у людей. И выглядел точно так, будто напился. А теперь я и напился, и меня выебали, чёртово комбо. — Да, конечно же, разве что ты не домогаешься до него и не насилуешь. — Польша, неужели ты всё ещё думаешь, что этой ночью я тебя изнасиловал? — как-то устало спросил он. — Конечно думаю, что за вопрос! — я, морщась, но в целом не показывая вида, что мне больно передвигать ногами, поднимался за его широкой спиной вверх. — Ты сам согласился. — Что?! Когда? — Я несколько раз тебя спрашивал, но ты в итоге сказал: «Да давай уже» и мило так выгнулся. — Что? Я был пьян! Пьян и заласкан! — В любом случае твои слова ничего бы не изменили.

Однако куда интереснее, когда жертве нравится.

— Ну ты и…фу, вот кто ты! — Фу? — со смешком переспросил Империя. Я не заметил, как мы оказались в какой-то комнате на втором этаже. Если вспомнить, то я на втором этаже был только в библиотеке. Здесь же был большой камин, несколько кресел вокруг стола и одиночное — рядом с камином, а также круглый белоснежный ковёр прямо перед очагом. Здесь вообще не было окон, потому царил сумрак. Даже несмотря на отсутствие каких-либо соответствующих украшений, комната на мгновение навеяла мне рождественское настроение. Осталось только растопить камин. — Ты каждый раз при виде незнакомой комнаты будешь рот раскрывать? — Германия заманил меня к камину, а сам стал его разводить. — Зачем мы сюда пришли? — опасливо спросил я, наблюдая за его манипуляциями. — Тебе же холодно, нет? — С каких это пор тебя волнует моё состояние? — Ты хорошо себя вёл. — Отлично, тогда у меня ещё задница болит. Что сделаешь? — Поцеловать, что ли? — Фу, блять. Пожалуй, не нужно. Моя задница без такого внимания обойдётся. — Дурак, — заключил Германия и в этот момент в камине появился слабый огонь. Невольно я заметил, что не только наблюдаю за немцем. Хоть и говорю я всякие колкости, я им начал любоваться. Но как можно одновременно хотеть обнять человека и кинуться на него так, чтобы уронить в огонь, чтобы загорелись его волосы? Я уже не раз задавался этим вопросом и, честно, так ни разу на него и не ответил нормально. Здоровый человек таких чувств явно чувствовать не должен. Но я уже почти столько же раз говорил себе, что я не человек. Господи, пять лет уже как вступил в статус страны — и не важно, что недавно потерял его, — а никак не привыкну ко всем особенностям. Германия сел на ковёр, обернулся ко мне. — И долго ты стоять будешь, как столб? — Может, мне так удобнее. Ничего не ответив, немец протянул ко мне руку, схватил за запястье и с такой силой потянул на себя, что я свалился на него. — Ай! Пусти! — он усадил меня к себе в объятья. — Нет, нет, ну зачем… — Будь хорошим мальчиком, — смеющимся голосом произнёс ГИ и нежно погладил меня по волосам. — Что ты собрался делать? — я ловил своё сознание и со всех сил пытался удержать его в руках. Ненавижу и люблю, когда он меня обнимает и гладит. Точнее, ненавижу я, а любит лже-Польша. — Греть тебя, — он крепко обнял меня за талию, прижимая к себе. Мне же оставалось только смотреть на потихоньку разгорающийся огонь, пока Германия наклонился к моей шее и нарочито томно в неё дышал. От него всё ещё пахло алкоголем. Сил на физическое сопротивление не осталось совсем. Но у меня всё ещё есть голос. Однако получившаяся фраза вышла неубедительной: — Может не надо… — Не надо что? — улыбается, скотина. — Греть меня так. — И как же — так? — Не домогайся. — Я здесь решаю. — Н-ну не надо, — слабо пискнул я, когда ГИ стал недвусмысленно гладить меня через рубашку. — Я же… Болит всё, я ещё раз ну никак… — Интересно. А если бы не болело? — елейно шептал он мне на ухо. — Если бы не болело — захотел бы ещё? — Подонок… — я попытался убрать его руки, одновременно запрокидывая голову. — Я уже говорил, что это не желание. Да убери руки свои загребущие! — последнюю фразу я сказал неожиданно чётко и громко, так что сам удивился. — Что? — Да что слышал, — уже менее уверенно пролепетал я. — Нахрен мне не нужны твои подачки за «хорошее поведение». ГИ убрал руки. — Не перестаю удивляться тебе, фарфор. Всегда пытаешься сделать себе хуже. — Я не фарфор, понял? — я отполз от него и сел рядом с теплом, но одновременно и не в такой интимной близости к Империи. — Я чёртов алмаз, усёк? — Как ты грубо со мной разговариваешь, — с усталым выражением лица укорил он. — Какой же ты алмаз? — Тот, который трудно разбить. — Посмотрим. Я скрестил руки на груди и отвернулся к огню, который теперь весело трещал поленьями. У камина было действительно хорошо и не холодно. Посмотрит он. Не может же по-другому меня сломать, если не напоит или не применит силу. — Даже алмаз рассыплется, если знать, куда бить, — злорадно ввернул он. Я лишь фыркнул.

* * *

Как видно, день с самого начала предполагался как не самый радостный. Хотя вряд ли в этом доме у меня хоть один день будет радостный, но лучше об этом не думать. Тогда я был готов хоть целые сутки сидеть у огня, но по прошествии долгого молчания меня поволокли обратно вниз — его царское величество проголодалось. Тогда я снова увидел Рейха. Он вышел из кухни ровно в тот момент, когда ГИ запихнул меня в столовую. Выглядел он болезненно, но уже чуть лучше. Под его глазами залегли круги, будто он всю ночь мучался. Хотя, может, так оно и было. А может, и у меня есть такие круги. — Отец, — Третий так же оценивающе поглядел на меня, как я на него. На миг он скривился — очевидно, заметил мою недвусмысленную походку. Но затем во взгляде промелькнуло сострадание. — Я всё ещё немного… Ну… В общем, руки трясутся. Ничего, что сегодня скромно?.. — Ничего. Рейх заметно выдохнул, потом нырнул обратно на кухню. — Сядь, — Германия выдвинул мне один стул. Делать нечего, я повиновался. Удивительно, что после вчерашней пьянки всё было абсолютно чисто. Я помню, когда мы уходили, ГИ как самый трезвый почти всё убрал, но очевидно было не так чисто. Сейчас он тоже сел за стол. Мне было абсолютно неловко, когда Рейх вновь явился с кухни и стал накрывать на стол. Бедный, бедный парень. — А этому тоже? — небрежно спросил он, кивая на меня. — Нет, конечно. Наследник одними губами пробормотал что-то, подозрительно похожее на «он же кожа да кости», но громче не озвучил. На его лице отразилась странная смесь эмоций: что-то между самодовольством и жалостью. Вскоре начался завтрак. Понятия не имею, зачем я вообще присутствую за столом, если меня кормить не собираются. Зато, как я заметил, Рейха голодом не морят, и он тоже ест. Да и сам «скромный» завтрак был роскошнее, чем мой обычный завтрак. Каша с фруктами, блины, кофе… А что тогда у них тут нескромный завтрак? Мой обычный завтрак — это одно лишь кофе или чай, да яблоко, а потом я уж бежал на работу. Обед либо пропускал, либо покупал что-то вроде булочки, а ужином служило всё, что можно было найти на кухне, а если не лень, то и жареная картошка. А если совсем нечего делать, мог даже вареники слепить. Видимо, по-ихнему это будет даже не «скромно», а «разгрузочный день». И вообще. Германия ведёт очень грязную игру. Мне только что делал «подачки», но перед сыном тут же сделал вид, что я не заслужил, и вообще, Рейх мне не должен прислуживать, ведь я отныне ниже. Как-то слишком уж нагло. Вместо того, чтобы, тогда уж, полностью освободить Третьего от готовки, — в конце концов, такому мужчине даже рады будут прислуживать, особенно женщины, (особенно если не присматриваться к его сущности, а смотреть только на сексуальную внешность и властный характер) — он продолжает унижать сына. И действительно странно, что в этом доме нет прислуги. Могла бы быть и горничная, и повар, и, в конце концов, если тебе так не нравится сын, найми гувернантку. Но, может, ГИ думает, что именно он должен воспитывать Рейха. И он обязан ходить в институт, как все обычные люди. Даже я, помнится, школу оканчивал на дому. Я вздохнул. Слишком сложная семейка. Подперев щеку рукой, я с грустью наблюдал за трапезой. — Отец, — вдруг сказал Рейх, ковыряя ложкой в каше. — А как же институт? — Пойдёшь после завтрака. — Но… Отец… — Да? — Я не в состоянии сегодня. Надо мной же смеяться будут… — Ничего. И на этом диалог закончился. Не понимаю… В чём толк пускать его в институт? Так ещё и с таким равнодушием принимать то, что над сыном смеются? Уф, очень сложно. Когда завтрак закончился, наследник быстро прибрался и, всё ещё чуть шатающейся походкой удалился в свою комнату. Он был, мягко сказать, расстроен и оскорблен несправедливостью. Я чуть было не бросил ему вслед: «Удачи в институте», но вовремя прикрыл рот. О какой уж тут удаче. Когда через минуту раздался звук закрываемой входной двери, мне стало жутко неуютно. Мы с Германией дома одни. Но он сидел, глядя в огромное окно, скрестив руки на груди, и будто размышлял. Я поспешил предпринять попытку смыться и стал вылезать из-за стола. — Куда? — поинтересовался ГИ. — Я, э-э… Вообще-то, у меня не резиновый мочевой пузырь, чтоб ты знал, — и я ускользнул, после того как немец вздохнул, что я принял как одобрение. Но через пару минут я уже понял, что мне снова нужно к Германии. Даже такое расстояние и такое время без прикосновений — их не было с того самого момента, как я вылез из его объятий у камина, — довольно влияло на тиски, которые сжимались в груди, и на иголки, колющие сердце. Неприятно, однако. Но интересно то, что предугадать, когда проявится зависимость, невозможно. То я почти сутки не чувствовал сильной тяги, то как сейчас. Может, это зависит и от мыслей Империи? Но, как бы там ни было, сейчас он был всё ещё в столовой — чувствую, — а я, сделав нужные дела, сидел на ступенях, ибо сидеть в комнате на кровати было просто отвратительно — в голову лезли назойливые сладкие воспоминания и просто лишние мысли. Сосредоточиться на насущных проблемах было труднее, чем думалось. Мысли и раздумья о связях со Штатами не задерживались в голове более чем на десять секунд, прерываясь почти физическими образами всякого непотребства, как тогда, когда я прятался в доме США от Германии под кроватью. Отвратительно. Но сейчас мы оба, видимо, играли в игру «Кто первый сдастся». Но немцу, конечно, проще. Угадаете, кто проиграл? Неверно! Я-то всё сидел на ступенях и страдал, а Империя всё же вышел. — Вставай, — без обиняков приказал он, поравнявшись со мной. — Не хочу. — Твоё желание в этом доме не учитывается. — Да? Что ж, как прикажет ваше императорское величество, — едко ответил я и поднялся, притворно поклонившись. — Прекрати. — Не понимаю, то тебе так, то тебе эдак. — Я не приказывал так называть меня. В комнату, — Германия махнул рукой в сторону своей комнаты. Я фыркнул, прикрывая страх напускным безразличием. Мне действительно стало не по себе от подобного приказа. Что нам нужно в спальне? Но я поплёлся, куда велели, и немец двинулся за мной. Мне жутко хотелось оттянуть рубашку как можно ниже, хотя она, без сомнения, и так всё прикрывала. В комнате немец завёл меня в ванную, я сглотнул. Что, опять помывка? Германия без слов начал набирать в ванну воду. Ой, а это мне не нравится. В прошлый раз он поставил меня туда и лишь изредка плескал на меня ледяной водой. А сейчас что задумал? — Расслабиться хочешь? — его лицо не скрывало хитрой улыбки. — Да, с тобой расслабишься… — А ночью у тебя неплохо получилось. — Н-не напоминай! Гх, — невольно руки сжались в кулаки, щеки вспыхнули краской. Я и так понимаю, что отдался. Зачем ещё и дразнить? — Твоё личико так мило выглядело, — игнорируя мои смущения выдал ГИ. — А когда ты тянулся к поцелую, нетерпеливо ёрзал — вот ненасытный. — Заткнись! Заткнись! — я заткнул уши пальцами и даже зажмурил глаза. Да как он смеет так свободно говорить о таких вещах? Это слишком некультурно. Говорить об этом ещё некультурнее, чем делать! Вообще стыда не имеет… Некоторое время я ничего не слышал и не видел, но потом Империя подошёл ко мне, убрал мои руки и стал снимать с меня рубашку. — Ну всё, хватит прятаться, я тебя вижу, — насмешливо прошептал он. Прошептал? Я приоткрыл глаза. Мать родная! Я пожелал тут же закрыть их обратно, но не смог. Германия что, собрался одновременно со мной купаться? Ведь он был абсолютно голый. — Н-ну это уже совсем! — возмутился я ровно в тот момент, когда снимаемая рубашка на секунду заслонила обзор. — В чём дело? — Я, думаешь, полезу с тобой?! — Конечно. Снимай носки. — Не полезу! — я отвернулся. Что за стыд? — Я тебя спрашивал? — А я тебе что, жёнушка, купаться с тобой вместе? — Не совсем. — Сам ты искупаться, конечно, не можешь, — фыркнул я, скрещивая руки на груди и рассматривая стену. — Могу. Но кто же миленько прижмётся ко мне, а, Польша? — Даже не надейся. Только и думаешь, как унять свои сексуальные потребности. — Я большая и занятая страна. Нужно ведь мне отдыхать, — пожал Империя плечами и бесцеремонно поднял меня на руки, одновременно умудряясь и стянуть с меня носки. — Эй! Поставь на место! Тоже мне, отдых! Шлюху себе нашёл! Но он будто не обратил на моё верещание внимания, вместе со мной залез в ванну и сел, усадив меня к себе спиной. Вода оказалась горячей, но не обжигающей. Я всё сопротивлялся, но он крепко обнимал меня. — Отлично! — беспомощно хныкнул я и уронил руки в воду, она всплеснулась. Я замолчал и обмяк. — Вот так, молодец. Чего же кричать? Громкий мальчик, — последняя фраза прозвучала как-то двусмысленно, особенно для моего воспалённого мозга, и я вновь залился краской. Главное не попасться на поводу этому тупому желанию нежиться о немца, и не только. Далеко не только. Я встряхнул головой, пытаясь прогнать глупые мысли из головы. — Надо получше тебя помыть, — прозвучал его голос где-то над ухом. Голова уже успела помутиться от столь уютной обстановки. — В прошлый раз мы лишь смыли с тебя чужой дух, — взявшись за мои бёдра, ГИ притянул меня ещё ближе к себе. — Ты гад, — жалко обозвал его я, так же жалко положив руки ему на запястья, однако у меня вдруг оказалось слишком мало сил даже чтобы приложить хоть какое-то усилие, чтобы их убрать. Германия хмыкнул и одной рукой погладил по внутренней стороне моей ноги. Я крепко сжал губы, чувствуя спиной его тело, а ногой — его большую руку, едва ли не обхватывавшую мою ножку полностью. — Нет, нет, не надо, — бормотал я, а ГИ ухмылялся, подключая к ласкам и вторую руку. — Убери лапы… Мы, вообще-то, моемся… — А голосок сразу мягче, — нежно заметил он и убрал руки, что сопровождалось у меня привычной противоречивой смесью мыслей. Его руки переключились на мои плечи, чуть отстранив меня от его спины. Германия начал мягко, насколько могли его сильные руки, массировать их. Специально, скотина. Я незаметно сжал в руке ключ, сопротивляясь дурманящим ласкам. Я теперь даже прикусил нижнюю губу, чтобы случайно не издать лишний предательский звук. Спустя одну бесконечность, бывшей на самом деле парой минут, немец ненадолго оторвался от ласк, чтобы протянуть руку за чем-то, что потом оказалось мылом и мочалкой. Намыливая мои плечи и спину, он делал очевидно вкрадчивые, приторно доверительные движения. Да и слишком долго он всё это делает. Боже, ещё хоть пару минут такого массажа и я, простите, уже не Польша. Откровенно говоря, это стало вызывать у меня мурашки, а ключ из руки я уже давно выпустил, схватившись за свою острую коленку. Особенно нравилось мне, когда он с плеч переходил на ключицы и выше на шею, будто душил, но слишком уж нежно и невесомо. — Раскололся твой алмаз, Польша? — прошептал ГИ. — Вовсе нет. — Довольные поскуливания мне слышатся? Что? Но правда. Я не заметил, как даже через прикушенную губу я умудрялся мычать, а глаза мои были уже вовсе закрыты. Ждать ответа Германия не стал и начал тереть мою спину мочалкой. Я боялся подумать о том, как он будет мыть остальные части моего тела. И одновременно предвкушал. Но сказанные им слова задели меня и я действительно замолк. — Поворачивайся ко мне, — этой фразы я ждал с опаской, но выполнил и оказался с ним лицом к лицу. Наглая улыбка, будто кот сметаны наелся, не сходила с его лица. Лишние мысли поедали настоящего меня изнутри. Чтобы не смотреть ни на его губы, ни на что-то другое с не менее неприемлемым желанием, я уставился в его ключицу. И всё равно в итоге взгляд гулял по его груди, и я вечно возвращал его на плечо. Империя в свою очередь мыл мою грудь и впалый живот. Я со всех сил пытался абстрагироваться и ждал в конце концов чего-то вроде «А теперь твоя очередь». Чтобы отмыть мои бока, без доли смущения Германия положил мои руки себе на плечи. Я чувствовал себя снова совсем-совсем пьяным. …Я неуверенно отвечал на гладящие движения немца, поглаживая его плечи и совсем не обращая внимания, что его улыбка потихоньку превращается в хищный оскал. Что там, я даже не заметил, когда прижался к нему, обнимая. Его руки нагло сжали мои ягодицы. А через несколько мгновений я шикнул, айкнул и попытался убрать его руки, протрезвев мгновенно. — Н-не лезь! Больно же! — и отполз от него, упершись в другой бортик ванны. Я осознал, что вновь слишком поддался его влиянию. Чёрт бы его драл! Никакой совести! Как с игрушкой со мной… Будто боли не чувствую! А между прочим эту задницу он сегодня полночи насиловал. Что думает? Что с удовольствием приму там новую деятельность? — Упс, просчёт, — хмыкнул немец. — Просчёт? Просчёт?! А по-моему, чётко в цель! И вообще… Боль ведь резко вырвала меня из дурмана. Нужно взять на заметку. Только, видимо, ночью это не сработало по той простой причине, что я ушёл в иллюзии достаточно глубоко. Жуть. — Не кричи, — он вздохнул и, к счастью, принялся отмываться сам. Я отвернулся в сторону, полный возмущения и укора к самому себе. Ну как так! Опять поддался! И ведь даже не заметил, когда это произошло. Мельком лишь помню, как он отмывал мои тонкие конечности. Мало того, что он, верно, и без того мастер возбуждать, — я постыдно прижал к себе ноги, чтобы не видеть самому и чтобы Германия тоже не гулял глазами, — так ещё и моя зависимость только на этом и строится нарочно. Ненавижу его озабоченность. И почему именно я? Почему? Ну вот почему? — Неужели нельзя было выбрать для всего этого любую женщину? — жалко пролепетал я. — Можно, но скучно. Ты, Польша, особенный. — Да, конечно же. Я же парень. — Мне всё равно на это. Ты интереснее, чем просто какая-то шлюха. — Какие откровения, — фыркнул я. — Будто в любви признаёшься, сейчас стошнит. — Я не люблю тебя. И это ты знаешь. — А я тебя терпеть не могу, и скажу это ещё не раз. Мой алмаз останется цел любой ценой.

* * *

Настолько насыщенной оказалась только первая половина дня. Весь оставшийся день прошёл совсем непримечательно. Когда перевалило за три часа после полудня, вернулся Рейх и тут же пропал в своей комнате. До его прихода я в основном рассматривал свои ноги, вновь одетые в носки, сидя в спальне, пока Германия отсутствовал предположительно в своём кабинете. Позже парень позвал меня на новый урок на кухне. Я заметил его разбитый кулак и кровоточащую губу и, как и в прошлый раз, ничего не сказал по этому поводу. Он в свою очередь не заикнулся про мои ойканья, странную походку и потирания поясницы. Единственно интересным событием оказалось то, что Рейх учил меня быстро и хорошо резать овощи. Естественно, у меня ничего не получалось. А единственно удивительным событием оказалось то, что мне позволили поужинать. А вот то, что спать я должен был в кровати с Германией вовсе не показалось мне удивительным. Это было почти что очевидно. — Чтоб ты сдох, — пожелал я ему вместо спокойной ночи и отключился так быстро, будто сработал защитный механизм.