Nenn mich eine Erinnerung.

Говорят, гнев — удел слабых. Я был достаточно сильным, терпев очередные издевательства со стороны сверстников. Я не плакал, не скулил, даже отцу не жаловался! Он часто смотрел на меня, как на отброса. Я видел в его глазах отвращение каждый раз, когда он натирал мои раны маслом. Он говорил, что мне надо научиться давать сдачи, иначе это будет продолжаться всю мою жизнь. Он ненавидел меня в моменты моего раскраивания. Но я продолжал терпеть и не гневаться на своих обидчиков. Ведь я сильный, да? СССР нравилось думать, что, если бы отец был жив, он предпринял бы всё от него зависящее, чтобы спасти Союз. Хотя, на самом деле, не очень было понятно, как он смог бы это сделать. Русский не знал, где он находится, что надо от него похитителю, какой, в конце концов, сегодня день недели? И как это узнал бы монарх? Загадка ещё больше, но одно коммунист знал точно: нужно было выбираться из этого проклятого места, да и как можно быстрее. Дверь заперта, как обычно, а выход через вентиляцию не был надежным, как минимум потому, что в нее помещалась одна только рука Союза. К тому же СССР не помнил, чтобы Рейх закрывал дверь, когда находился внутри комнаты, а это значит, что если поймать нужный момент, то вполне реально оглушить немца и проскользнуть на свободу. Но каковы шансы, что нацист и не предвидел такой трюк русского, и не был готов к нему? Еще одна загадка. Когда коммунист наконец-то пришел в себя, то все тело болело. Прошло немало времени, прежде чем он смог просто приподнять голову и оглядеться. При каждом вдохе справа в груди возникала обжигающая боль, от чего русский попытался быть более плавным в движениях. Все та же бетонная комната с лампочкой посередине. Все та же стальная дверь и давящая тишина. Хотелось бы верить, что минувшие моменты — это лишь сон, но, увы, судьба не настолько жалостлива. Последнее время судьба Союза была похожа на выброшенную в океан лодку. Лодку без компаса, карты, бинокля и цели. Просто кусок бревна в бесконечном потоке жизни. И, судя по всему, буря настигла бедного морехода. Посторонний звук и вновь глухие шаги, отдающиеся постукиванием. Звон ключа, поворот, толчок и дверь открыта. Он здесь. Быстро перевернувшись на другой бок, коммунист накрылся с ног до головы одеялом, притворяясь спящим. Словно семилетний школьник, прячущийся от монстров, поджидающих его под кроватью. Только вот этот монстр был не выдумкой и он не запугивал мальчишку своим рычанием или скрежетом ногтей, а сразу же атаковал, атаковал беспощадно и болезненно. — Guten Morgen. — раздался холодный немецкий голос, режущий слух СССР, — Hör auf zu heucheln, ich weiß, dass du nicht schläfst (Хватит притворяться, я же знаю, что ты не спишь).  Русский не понимал, да и отказывался понимать Рейха. Сильнее прижавшись к стене, коммунист пытался забыть о присутствии этой гнили в его жизни, а тот, в свою очередь, это уже понял: — Я сказал подъем, сейчас же, а иначе я твою русскую задницу на бифштекс отправлю, понял? Главное не подчиняться ему, главное не дать завладеть разумом, главное не впустить его к себе в мозг. Делать все, чтобы немцу было понятно: Союзу наплевать на его угрозы и на его мотивы, он может делать все, что захочет с внешней оболочкой, но разум и сердце СССР он не получит. Коммунист составлял мысленную опись всего, на что бы ни смотрел. Перемножал и делил в уме разные числа. Если в сознание просачивалась какая-то другая мысль или чувство, то он тут же прогонял это и начинал все сначала. Но почувствовав, как с истощенного тела срывают одеяло, оставляя коммуниста без единственного укрытия, Союз понял, на сколько жалки его попытки сопротивления. Бесцеремонно развернул к себе СССР, Рейх уперся коленом тому в живот, показывая всю свою власть, после чего в лицо русского прилетел удар кулаком. Следующий удар был ногой между лопаток, из-за чего у коммуниста перехватило дыхание. От адской боли Союз даже не смог закричать — вместо этого он согнулся пополам, но рука нациста отбросила парня в сторону, не дав времени на передышку. В руке немца появился клинок. — Животные чуют смерть нюхом, ты это знал? — наигранно вертя нож в руке, интересовался немец, — По телевизору недавно показывали сюжет про диких собак, гуляющих по улицам города, schickse (Сучьи отродья). Власти приказали убить всех до единой, дабы не покусали мирных жителей. А эти дворняги поняли о приближении конца и перебрались в лес, что был на окраине. Разумеется, всех застрелили и бегство их не спасло, но какими, однако, умными бывают животные, м? Приблизив остриё к шее коммуниста, Рейх слегка наклонил голову, пытаясь поймать пустой взгляд Союза. — Жаль, что ты не сумел так. Делая над собой огромные усилия, СССР старался дышать, размышлять, осознавать. Даже не взглянув на всю безнадежность ситуации, он стремился обрести хоть немного спокойствия. Не вслушиваясь в слова нациста, русский продолжал молча рассматривать каждый предмет в комнате. Встав спиной к коммунисту и наклонившись, Рейх начал ковыряться у себя в сумке. На нем были черные обтягивающие брюки и такой же черный пуловер, сильно растянутый и далеко не новый. Немец явно не выбирал наряд для выхода в люди, а это значит, что Союз находился у него дома. Выпрямившись, нацист какое-то время стоял, уперев руки в бока, как будто обдумывая, как лучше поддать данный предмет. Наконец-то обернувшись, Рейх взглянул на СССР. Затем подойдя к нему, опустился на одно колено, оказавшись у самого лица русского и держа в руке пакет. — Слушай внимательно. Это — хлеб и ничего более. — тряся в руках содержимое, холодно объяснял немец, — Если ты будешь вести себя, как бешеная сука, я вновь ударю тебя, verstanden? (Понял?) Пока Рейх бормотал что-то на немецком, то сам Союз тщетно пытался сообразить, как ему лучше действовать. Вырубить фрица? Убежать? А что потом? Вдруг там, за дверью, еще несколько человек? Вдруг с первого раза не получится ударить немца, он же все-таки не глупый, да и вон, даже оружие у него при себе. Попытаться выхватить у него инструмент? Этот фашист мог знать все наперед, это читалось в его глазах. Что же делать, что же, твою мать, делать?! Откинув голову назад, СССР словно отключился от основного мира. В тот момент коммунист понял три вещи: надо не сдаваться, сопротивляться и сражаться, сражаться до последнего. Но сперва нужно изучить, хотя бы попытаться понять ход мыслей нациста. — Почему именно я? — спросил Союз, неожиданно даже для себя, — Почему я здесь? Зачем ты все это делаешь? Ты хочешь денег? Информацию? Просто поиграть и убить меня? — всё тараторил коммунист, не замечая, как фриц начинает злиться. — Если бы я хотел убить тебя, — постукивая тыльной стороной ножа по своему виску, немец все больше и больше краснел от раздражения, — то, я тебя уверяю, ты был бы уже мертв. Бросив пакет с хлебом прямо в русского, Рейх перешел на более грубый тон: — Не заставляй меня переходить грань, scheisskerl (идиот), просто запихни чертов хлеб себе в глотку и заткнись. По спине коммуниста пробежал холодок, но не от слов немца, а от пустой безучастности, с какой они были произнесены. Союзу не хотелось молча терпеть издевки над собой, но инстинкт подсказывал, чтобы он не смел произносить и звука. Это не имело значения, во всяком случае, очередных побоев не избежать. Но бушевавшая по сей момент в Рейхе буря постепенно утихала, когда вновь на лице фрица появилась улыбка: она была безрадостной, скорее уж мрачно-торжественной, и это могло бы показаться забавным, если бы не выглядело угрожающе. Он явно был безумным. — Miez ist krank, Miez ist krank (Киз больна, Киз больна). — начал тихо петь немец, играя с ножом, как дирижёр с палочкой, — Sie sitzt traurig auf der Bank, will nicht laufen, will nicht springen, will nicht essen, will nicht trinken (Она грустно сидит на скамейке, не хочет бегать, не хочет прыгать, не хочу есть, не хочу пить).  Рейх медленно встал с пола и, будто бы на сцене, начал пританцовывать шухплаттлер*, параллельно смеясь. — Traurig sitzt sie in dem Haus (Грустно она сидит в доме). — нацист резко остановился, смотря в непонимающие глаза коммуниста, явно ошарашенного происходящим. — Kann nicht fangen eine Maus (И не может поймать мышь). — Ты псих. — прошептал Союз, думая, что фриц его не услышит. — Так вылечи меня, meine süß feund (Мой милый друг). Непонятно откуда взявшаяся решимость пронзила СССР, словно пуля, — и он бросился к дверному проему, толкнув немца в противоположную стену. Союз был прав, дверь была открыта, только за ней был длинный коридор, ведущий в неизвестность. Холод исчез, страх испарился, осталось одно побуждение — бежать, бежать, бежать. Дальше все было, как во сне; бетонные стены, темные закоулки и ни единого намека на выход. Сердце коммуниста колотилось с головокружительной быстротой. В глазах проступали слезы бессилия, а ушибы от ударов начали ныть с новой силой. Такое чувство, что СССР бегал по кругу. И, когда в густоте тьмы показался дверной проем, через который русский мог бы вырваться на свободу, можно было начать радоваться, если бы он не был заперт. — Нет. — прошептал парень, дергая за ручку, — Нет-нет-нет-нет-нет.  С каждой новой попыткой открыть дверь голос дрожал все сильнее и сильнее. Разодрав руки в кровь, Союз колотил по проходу кулаками, но, окончательно осознав ситуацию, он медленно скатился на пол, закрывая лицо руками. Вдруг резко стало холодно. По виску русского скатилась капля пота, со шлепком упав на бетонный пол. Он проиграл. Шаги Рейха звучали все громче, а тот шел не спеша, зная, что СССР ждет его. Союз сидел не шелохнувшись, надеясь, что смерть будет быстрой. Шаги замерли. — Dumme maus (Глупый мышонок). — холодно произнес нацист и изо всех сил пнул коммуниста ногой по ребрам, забирая последние кусочки сознания.