Nenn mich eine Erinnerung.

Я заметил одну странность, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Уже вполне обычно, что все, все дети до более менее сознательного возраста зачастую встречаются с проблемой, имеющей всем знакомое прозвище, — «ночные кошмары». Они бывают разными. Сновидения могут заставить тебя страдать до самого восхода солнца или, вдоволь наигравшись, отпускают тебя в глубокой ночи. Ещё в детстве, когда от подобных кошмаров тебя спасали теплые объятия мамочки или кружка горячего молока, было хорошо. Но не в пятнадцать лет, когда тебя уже не спасает ни пачка успокоительного перед сном, ни очередная прочитанная молитва. Это ведь неправильно, док? По одну сторону столовой собрались пациенты помоложе, точнее сказать, лет им было от силы десять. Доктора дали им прозвища «черные мамбы» хотя бы потому, что они считали их самыми маленькими, но самыми опасными обитателями больницы, что нельзя было отрицать. Они рассказывали друг другу шуточки и хихикали, как типичные десятилетние дети, но тогда, как только ты захочешь приблизиться к ним больше, чем на пару метров, то от значения «дети» останется одно название. По другую сторону помещения располагались отбросы уже чуть постарше, но не менее агрессивнее. Их не просто держали в больнице, а старались как можно сильнее изолировать от внешнего мира, дабы избежать очередных бед, которые они уже успели натворить, ещё будучи на свободе. Нельзя было сказать, что оба варианта чем-то хуже или лучше друг друга. Несмотря на разницу в возрасте, они по-прежнему оставались детьми, которые по той или иной причине оказались за плотными решетками чешской психиатрической лечебницы. Посреди столовой оказался безлюдный стол, ничем не отличавшийся от остальных. Стол и стол, что про него ещё можно было сказать помимо того, как все пациенты обходили его стороной. Две баррикады больных, в общем, не смешивались и не желали смешиваться. То, что каждый оставался на своей стороне комнаты — это не показалось Союзу странным, но, в свою очередь, коммунист решил, что данный пустующий стол является границей между двух огней. Придумать ничего лучше, кроме как приземлиться за это место, СССР не смог. Хлопок двери у главного входа, что обозначал появление нового больного в столовой. Все бы ничего, если бы этот больной не вызвал такой бурной реакции у пациентов. Точнее, даже совсем наоборот, ведь все разом замолчали и уткнулись носами к себе в тарелки, от чего в помещении нависла гробовая тишина. — Р-рейх, он занял твое место, смотри, он занял твое место! — раздался крик откуда-то из дальнего угла, но тут же превратился в нервный смешок. Все разом начали что-то шептать себе под нос, но парень так и не смог разобрать: были ли это предсмертные слова или очередной бред сумасшедших. Немец оглядел каждого из сидящих в столовой и стал медленно подходить в сторону того самого стола. Союз оказался последним подопытным, когда Рейх дошел до своего места. Нацист остановился, пялясь на затылок парня и принялся усмехаться, словно перед ним сидит дешевый клоун. Русскому стало не по себе от его смеха. — Ух ты. — наконец-то успокоившись, прошипел немец, — Только посмотрите, что мы здесь имеем.  Вальяжно поправив рукава на своей рубашке, нацист оглядел всю столовую, будто бы ожидая получить ответ — А не заблудился ли ты часом, новенький? Пациенты, сидящие по углам, уже наблюдали, как полный злости Третий Рейх кладет свою ладонь на тонкое плечо Союза, и ожидали, какова теперь будет реакция растерявшегося коммуниста. СССР понимает, что проблемой этой неловкой ситуации стал именно он, как и то, что решать её придется именно ему. Оглянувшись на рядом стоящего нациста, русский изобразил полную удивления гримасу, хотя давно уже понял, что хочет от него этот парень. — Рейх, — пробубнел Союз,— полагаю, что причиной твоей агрессии стал я, но, позволь уточнить, что данное место не было подписан… Немец сжимает плечо СССР еще сильнее, зацепив большими пальцами воротник пижамы, от чего тот моментально затыкается. Покачав головой из стороны в сторону, во взгляде фрица проскользнула нотка безумства. Ему не нужны были ответы на заданный вопрос, он просто хотел устроить взбучку обнаглевшему коммунисту. — Разве я разрешал отродью говорить? — всё так же шипел нацист. Русский не совсем понимал — то ли этот парень с горящими от ярости глазами и дикой ухмылкой играет роль, или же он и впрямь достаточной свихнутый, чтобы соответствовать своим бредням. — Слушай, давай обойдемся без-  Союз не успевает договорить, как его лоб встречается с пластмассовой поверхностью стола. Издав короткий крик, русский слышит очередной смех Рейха и радостный гогот пациентов. Коммунисту не дано узнать, чего такого веселого произошло и единственная вещь, которая ему показалась забавной, — лишь он сам. — Was war in meinen Worten unverständlich? (Что было непонятным в моих словах?) — примкнув к уху парня, начинает нежно нашептывать немец, после чего его голос срывается на крик, — Ich Frage, was?! (Я спрашиваю, что?!) — Ich will dir Antworten (Я хочу ответить тебе). — врываясь в помещение, доктор буквально отрывает фрица от побледневшего Союза, укоризненно смотря на всех больных, — В твоих словах не было искренности и заинтересованности, ты ведешь себя как глупый мамочкин сынок, Рейх. Если ты и впрямь хочешь получить ответ на заданный вопрос, будь так добр, ПРОЯВИ ВЕЖЛИВОСТЬ! Последние слова прозвучали как угроза перед бурей, но, благодаря умению чеха выпутываться из подобных ситуаций, на море остался штиль. — Оставим этот диалог на более подходящее время. — наконец-то посмотрев на СССР, доктор испуганно вскрикнул, хватаясь за руку коммуниста, — Бог ты мой, да у тебя из носа, как из Ниагарского водопада кровь хлещет! Бегом в уборную, я позову медсестру. Союз сам этого не заметил, насколько он был потрясен произошедшей ситуацией. Зажав дрожащей рукой рану, он бросился к выходу, пытаясь не обращать внимания на ненавистный взгляд нациста и веселое гоготанье пациентов. Больные ублюдки. До самой уборной СССР не проронил ни слова, даже когда одна из помощниц доктора спросила: «Что произошло?». Но, как только он переступил порог комнаты, со скрипом закрывая за собой дверь, восприятие ситуации со всей силы ударило коммунисту в голову. В течение десяти минут он разрывался между мойкой и окном на части, пытаясь остановить кровь и устаканить свое сбившееся дыхание. Но парень только сильнее доводил себя до крайней степени истерики. Еще в самом раннем детстве, ещё тогда Союз жутко боялся ран и порезов, так как отец часто ругал юнца за синяки и прочие болячки. Однажды даже дошло до того, что Империя, заставляя коммуниста раздеваться до трусов, проверял парня на наличие ссадин. Конечно, спустя много лет это сумасшествие прекратилось, но осадок тотального контроля навсегда отпечатался на душе русского. — Не умер? — позади СССР более чем расслабленно, но не менее заинтересованно раздается тихий голос. — Всё хорошо, док. Жить буду, если, конечно, этот нацист не захочет еще раз проявить свою силу. — облокачиваясь руками об подоконник, Союз старался выглядеть спокойным, но металлический запах крови, стоящий в помещении, не дал ему здраво мыслить. — Не волнуйся, в следующий раз я просто выброшу тебя из окна. — по стенам комнаты раздается смешок и дверь со скрипом закрылась. Только вместо ожидаемой тишины по уборной глухо отдавался стук шагающих ног, — А если ты ещё раз назовешь меня нацистом, то я вытащу из тебя позвоночник и сделаю из него свой собственный трофей. Находясь в оцепенении, СССР даже не смог развернуться, чтобы посмотреть в лицо «доктора», хотя понимал, что вместо него сейчас к парню приближается персона гораздо интереснее чеха. Но, окончательно овладев своим телом, русский медленно повернул свою голову в сторону выхода. Теперь Союз уже больше не мог правильно выговаривать слова; он открывал и закрывал рот, чтобы что-то сказать, но так и не смог сложить свои мысли в предложение. Он потряс головой, чтобы она прояснилась, и, моргая и смотря на спокойное лицо Рейха, надеялся, что тот поймет его по взгляду. — Постой, я просто хотел… — Не подходи ко мне, — сорвался с места коммунист, забившись в самый дальний угол уборной, — стой на месте, а иначе я начну орать, чертов фашист. Немец на секунду замер посередине помещения, заинтересованно посмотрев на дрожащего парня, но, увидев его крайне истеричное состояние, резко подбежал к нему, затыкая своей ладонью рот русского. Союз мгновенно начал брыкаться и пытаться укусить нахала за конечность, но фриц только сильнее прижал его к стене. — Слушай, ты же умный мальчик, зачем нам эти ссоры.— вновь шепча коммунисту на ухо, улыбнулся Рейх, — Давай подумаем, что будет лучше для нас. Ты притворишься, что ничего не произошло и та ситуация была огро-о-омной ошибкой, после чего мы вместе продолжим весело посещать сеансы, терапии и играть в шахматы по вечерам. Немец рывком повернул голову и его глаза уперлись в глаза СССР. Только сейчас он заметил, что русский практически задохнулся от его мертвой хватки. Убрав руку от лица Союза, гримаса нациста сменилась, стараясь выглядеть расслабленным. — Или, скорее всего, между нами произойдет небольшая семейная ссора, при которой будет летальный исход. Во всяком случае, я — больной, мне простят, а ты уже, увы, не сможешь прятаться ото всех за доктором и пытаться унизить меня перед этими шизофрениками. В наступившей тишине послышался испуганный вой медсестер и чеха, все ярой толпой надвигались в сторону уборной. Отпрянув от коммуниста, Рейх прыжком переместился с угла на подоконник, делая вид, что он только-только появился здесь. — К čertu s tím klukem, jestli tam umře kvůli ztrátě krve, tak mi to všechno padne na ramena! (К чертям этого мальчугана, если он там помрет от потери крови, это же все ляжет на мои плечи!) — ругался на чешском доктор, в такт с поддакиванием его помощника. — Ну и что у нас тут? В очередной раз раздался скрип входной двери и на пороге уборной стояла целая бригада скорой помощи с бинтами и спиртом в руках. Оглядев помещение, чех ринулся прямиком к шокированному Союзу, бубня себе что-то под нос. — Как самочувствие, парень? — дотронувшись до плеча коммуниста, поинтересовался доктор. От резкого движения руки СССР слегка напрягся, растяжка плеча сама по себе не пройдет, — Голова кружится? Тошнит? В глазах темнеет? Теперь лицо и руки чеха двигались быстрее, чем обычно — ускоренный фильм из жестов, усмешек, гримас и ухмылок, проверка на наличие незамеченных ушибов на теле русского. Как в старые, недобрые времена минувшего прошлого. — Всё хорошо, правда, мне уже лучше. — тихо прошептал Союз, отводя взгляд от пристального внимания медсестер. Врач, обратив свой взор на мирно сидящего немца, даже не сразу понял, что он тут забыл. — Warum bist du hier? (Почему ты здесь?) — отойдя от СССР, поинтересовался чех, — Ich habe dich gebeten, mich zu entschuldigen und zu gehen (Я попросил тебя извиниться и сразу же уйти). Нацист не успел открыть рот, как доктор моментом переключился обратно на Союз. — Он тебе что-то сделал? — глядя на бледного коммуниста, спросил врач, получая в ответ отрицательные покачивания головой. Голоса стали такими тихими и напряженными, что Рейху пришлось пододвинуться ближе к углу, чтобы услышать весь диалог чеха и русского, — Точно? Если что, то я всегда готов тебе помочь. СССР был настолько вымотан физически и морально, что все, что он смог сделать, это лишь грустно кивать головой, подавая признаки жизни. Но и этого хватило чеху, чтобы удостовериться в стабильном состоянии парня. — Ладно, тогда можешь идти в комнату, я принесу тебе ужин туда. — потрепав по голове коммуниста, доктор поспешил покинуть уборную, ненавистно посмотрев в сторону нациста. Тот лишь иронично усмехнулся, провожая отдаляющуюся фигуру врача. Рейх довольно долго смотрел на входную дверь безо всякой улыбки. Он способен изображать улыбку, придавать лицу любое выражение, начиная от беззаботной искренности и заканчивая яростным безумием. У немца была и вправду красивая улыбка, да и сам он был вполне симпатичным, наверное, благодаря своей внешности он мог бы завоевать сердца сотен женщин. Впрочем, наблюдая за румянцем медсестер уже можно было догадаться, что своей супер-способностью он пользуется на ура. Наконец-то оторвав взгляд от пола, Союз заметил, что в глазах фрица снова появилось лукавое возбуждение; коммунист думал, что Рейх снова начнет смеяться или угрожать, но заместо этого он лишь молча встал с подоконника и с лицом, полным равнодушия, осмотрел парня с ног до головы. — Не трогай меня. — прошептал коммунист, сжимая свои кулаки, — Уйди, пожалуйста, уйди. Закрыв на мгновение глаза, СССР надеялся, что, открыв их, он уже не увидит своего «товарища», но он увидел только руку нациста, тянущуюся прямо к щеке парня. Вновь закрыв глаза, Союз начал обратный отсчет для того, чтобы закричать и позвать всю больницу на помощь, но мысли русского перебил нежный тон Рейха: — Dumme Maus (Глупый мышонок). — рука плавно соскользнула вниз по спине СССР, остановившись у самой талии. Постепенно наклонившись к парню, немец оставил еле ощутимый поцелуй на лбу коммуниста, чувствуя дрожь в его теле. — Stimmt, fürchte mich (Правильно, бойся меня). Немец снова наклонился вперед и напряженный, скрипящий смех, тот самый, которого и ожидал Союз, вырывался у него изо рта, а лицо из равнодушия сменилось в ироничность. Примерно также неожиданно, как и появившись, нацист скрылся следом за доктором и медсестрами, оставляя СССР наедине с самим собой. Может быть, я и вправду ему понравился?