Nenn mich eine Erinnerung.

Однажды, я провожал свою одноклассницу до дома, понеся по просьбе её портфель. Она была самой красивой девочкой в классе и мне она сразу же понравилась, как только я ее увидел. Конечно, мой отец говорил, что я не должен прогибаться под чьими-либо просьбами и указами, но она так красива! Не зря Александр Дюма писал: «Д’Артаньян повиновался, как ребёнок, без сопротивления, без единого возражения, и это доказывалось, что он действительно был влюблён.» Так что плохого в повиновении? На следующее утро настроение упало ниже преисподней. Правда, часов в одиннадцать, когда Союзу разрешили побродить часок по дорожкам сада больницы, тогда, будто нарочно, именно после обеда холодный ветер чешских равнин нагнал угрюмые тучи и полил такой пронизывающий дождь, что о продолжении прогулки не могло идти и речи. За это время коммунист успел; посетить очередную терапию, сходить в душ и прочитать половину романа, подаренного доктором, — «Похождения бравого солдата Швейка». И стоит выделить один фрагмент — Рейх не появлялся на горизонте с прошлой встречи, что крайне радостно удивило СССР. Но, как говорится, до поры до времени. Сидя на окне с книгой на коленях, Союз был озадачен вопросом: «Почему главный герой позволяет другим издевательства над собой?», но, как по зову судьбы, именно в этот момент в гостиную вошел старый приятель. По началу он молча обошел кожаный диван, стоящий посередине комнаты, а после того, как немец принял положение сидя, ему на глаза бросилась скрюченная фигура коммуниста, вызвавшая детскую улыбку. — Русский. — первое, что прозвучало из уст нациста. — Что тебе нужно? — спросил парень с плохо разыгранным смирением. Он вообще с самого начала не хотел реагировать на зов Рейха, но сейчас, уже после вчерашних сказанных слов о недостатке внимания, Союз решил больше не рисковать своим собственным здоровьем, ибо боль в носу напоминала о будущих последствиях. — Подойди ко мне. — посмотрев в сторону немца, СССР заметил, что в комнате остались только они одни. В преддверии бури всё крысы уже покинули корабль. — Быстрее. И что он теперь сделает? Ударит? По его лицу нельзя было сказать, что он зол или хотел раздать новую порцию оскорблений, но было в нем что-то… Настораживающее, что довольно сильно напрягало коммуниста. Наверное, именно поэтому он без единого упрека повиновался немцу, подойдя к дивану. — Сядь. — нацист постучал пару раз ладонью об кожаную поверхность. Подойдя на самый конец дивана, Союз покорно сел, сжимая книгу в руках. — Интересное произведение? — Вполне себе. Рейх одарил парня улыбкой ещё более нервно, чем обычно. У этого долговязого молодого человека наилучшие намерения, но поддерживать порядок, пытаясь изображать саму невинность, он не умеет. Вполне возможно, что доктор решил улучшить их отношения, приказав немцу поговорить с русским — это хорошо выражалось неловким молчанием в комнате, что, разумеется, напрягало и одного, и второго. И первым не выдержал Союз. — Если этот чешский экспонат позвал тебя сюда, дабы подружиться со мной, то не стоит. — сжав книжку сильнее, СССР старался держать марку уравновешенного гражданина, но вместо этого выдавал в себе десятилетнего мальчишку, — Я не нуждаюсь в общен… — Нуждаешься. — резко перебил речь коммуниста Рейх, откинув голову на спинку дивана, — Не ври самому себе, я же вижу, как ты своим взглядом буквально молишь об моем внимании. Как была ожесточена душа Союза в этот тоскливый вечер. Как были взбудоражены мысли, как бунтовало сердце от дерзкого и надменного мнения немца, когда на лице парня образовалась гримаса ненависти вперемешку с чувством веселья. Он шутит? Хотя, если вдуматься, то это было не смешно, а, скорее, очень глупо. — Что?! СССР внимательно посмотрел на нациста. Вопрос прозвучал несколько зловеще, но сквозь маску негодования просачивался ироничный смех, да так, что Рейх принял это за шутливое отрицание. — Слушай, ты забавный парень, но выглядишь ты сейчас нелепо. Румянец на лице коммуниста был и без того яркий, а сейчас разгорелся еще сильнее. Это странно, но ему было стыдно, стыдно за бред, который несет этот возомнивший о своём величии индюк. Кто из них двоих выглядит ещё нелепо? — Тебе, наверное, показалось. — неугомонно пытался объяснить русский свою позицию, вызывая лишь усмешки со стороны немца. Но скоро, спустя нескольких усердных минут протеста, СССР окончательно сдался. А если быть точнее, то просто плюнул на эту идею, — Хотя, без разницы. Думай всё, что хочешь. В гостиной начинало темнеть; был шестой час и свет облачного дня переходил в мрачные сумерки. И дождь всё так же быстро барабанил по стеклам окон, и ветер шумел сквозь деревья в саду. В помещении становилось всё более и более уныло, а до ближайшего мероприятия, точнее, до ужина, оставалось где-то два часа. — Тебе не все равно на меня? — точно так же, как и немец, Союз отклонил на спинку дивана голову. Оба уставились в потолок и, томно вздыхая, продумывали план дальнейшего диалога. — Мне плевать на всех. — позвучал холодный голос Рейха, отдающийся эхом по комнате, — Я мизантроп, забыл? Нависло молчание. — Я вроде думал, что мизантропы ненавидят общество, а не проявляют пассив к своим собеседникам. — усмехнулся коммунист, но его усмешку заткнул нервный смешок фрица. — Если ты так нуждаешься, то могу ещё раз головой об стол ударить. Молчание. — Спасибо, обойдусь. Происшествие в уборной комнате прошло для Союза сравнительно благополучно, не вызвав никаких серьёзных или болезненных травм, оно сопровождалось лишь потрясением нервной системы и легким шоком на протяжении всего дня. Но, как только напоминание об этом звучало из уст Рейха, то по телу русского невольно бегали мурашки. — Я пошутил. — успокоившись, прошептал немец, — И… Прости меня за вчерашнее. Как хотелось Союзу ответить на это извинение, ответить, возможно, гораздо полнее и откровеннее! Но было трудно найти подходящие слова, — сейчас вообще было трудно находить какие-либо слова. — Пустяки. — соврал СССР, хотя ему прямо сейчас хотелось ударить нациста по его наглой роже, — Заживет. — Ты забавный парень, Союз. — улыбнулся Рейх и коммунист почувствовал, как чужая ладонь коснулась его руки, — Забавный, но такой глупый. Невозможно было ответить на это утвердительно: всё в маленьком мирке, в котором находился парень, было обратного мнения. Он молчал. Но и это молчание перебил вопрос немца. — Ты боишься меня? — воистину странный вопрос. На что он надеялся, спрашивая его? Конечно, видно, что нацист пытается поддержать диалог, но какого черта он переходит на личность, как будто сейчас предложение века будет делать? Как ни странно, но СССР вновь угадал ход мыслей своего собеседника, — Да, вопрос тот еще, но, как насчет того, чтобы завтра прогуляться за пределами лечебницы? Я знаю тайный ход, ведущий к реке, и, может быть, мы... Тараторил Рейх очень быстро, ведь из этого коммунист только понял, что в больнице имеется черный ход, ведущий к реке, прямо говорящий: «Это твой способ сбежать отсюда», приятно удививший парня. — Как тебе такое предложение? Немец волнуется. Куда же успела подеваться та холодная натура, что сперва так привлекла русского? — Это разрешено уставом лечебницы? Доктор в курсе об этом потайном месте? СССР смутно догадывался, что может ожидать его, поди он на уловку немца и проблеска надежды, отравить новую жизнь, которую больница готовила ему; Союз ощущал, хотя, быть может, и не мог бы выразить это словами, что Рейх сеет неприязнь и недоверие к его предположениям, а лишь укоризненно доставал нациста своим вопросами. — Какой ты глупый, — ударившись пару раз головой об стенку дивана, на лице немца появилось раздражение, — dumm, dumm, dumm, (глупый) — шептал он, явно ожидая другой реакции на его предложение. — Разумеется нет, разве должен? Сидя в нескольких сантиметрах от Рейха, Союз внимательно рассматривал его фигуру и черты лица: он выглядел как кукла, но в моменты своей злости нацист заливался краской, делая из себя подобие Люцифера. Это было не страшно, а, даже наоборот, вызывало улыбку, но, прекрасно зная, что за этим может последовать, СССР попытался подавить в себе это желание. — Разумеется, не должен. — Так да или нет? Рука Рейха необычным образом оказалась на предплечье коммуниста, слегка потряхивая его, от чего русский невольно засмеялся от столь сильного напора нациста. — А у меня есть выбор? — Nein. — Во сколько и где встречаемся? Нацист хмыкнул. Он ценит покорность — настоящую или ироничную. На его лице отразилось сдержанное восхищение. Испытание пройдено, а это значит, что сегодня вечер закончится без побоев и нервотрепки. Если, конечно, Союз вновь не сядет за чужое место. Но и это Рейх рассчитал. — Обсудим это за ужином, можешь сесть за мой стол. Обещаю не бить.