Nenn mich eine Erinnerung.

Бегство — это не свобода. Я и не бежал, не бежал даже тогда, когда отец направил дуло «Маузера» прямо мне в лицо. В его глазах был проблеск слез, но в порыве гнева он практически не был виден. Мой отец ненавидел меня, но объяснял это «методом воспитания настоящего солдата». Подчинение, подчинение через боль. Причем это было странно, папа всегда ругал меня за синяки и ссадины, но при этом не меньше сверстников любил бить меня. А когда я пытался увернуться от ударов, то он начинал злиться ещё сильнее и орать: «Бегство — это не свобода, бегство — это не свобода, бегство — это не свобода». Проснулся Союз в полном одиночестве и все бы ничего, если бы по комнате не гулял сладкий аромат кофе. Сперва он не придал этому значения, скинув все на помутившийся рассудок, но стоило ему повернуться на правый бок, как перед глазами восстала одна из картин Сьюзен Авис Мерфи. Точнее, была тарелка с яичницей и беконом, а рядом стояла кружка с горячим напитком. В животе коммуниста резко заурчало, но прежде всего интересовало, как это оказалось у него в комнате? СССР был умным парнем, но, если это и сделал немец, то как ему удалось незаметно пробраться в комнату? К слову, из-за вечных кошмаров и боли в позвонках Союз спал не больше тридцати минут и просыпался от единого колебания ветра, насколько же Рейх был хитер и скрытен? За считанные минуты проглотив завтрак, коммунист решил наконец-то добраться до душа, что он не делал, мягко говоря, давно. Спина по-прежнему болела так же сильно, насколько это было возможно, но, как говорится: кто хочет — ищет способ, кто не хочет — ищет причину, так что, лишний раз сжав руки в кулаки, СССР двинулся на встречу с неизбежным. Теплая вода смыла усталость, каждая мышца русского ныла от непривычной нагрузки, а из головы не выходил прошлый вечер. С замиранием сердца Союз ждал, когда щёлкнет замочная скважина, когда похититель появится в своей маленькой игровой комнате и своим холодным тоном будет вновь будоражить рассудок мальца. Весь охваченный вопросами, Союз не сразу услышал, как он вошел. Продолжая стоять под горячим напором душа, коммунист лишь почувствовал некое напряжение, которое с каждой минутой возрастало в помещение. Причем, как ни странно, это напряжение было способно перерождаться во что-то нежное, как только СССР встречался с глазами Рейха. Он как-будто видел в нем что-то светлое, что-то родное, что-то, чего он не мог понять. Это ведь ненормально, он похитил его, издевался под предлогом: «Ты не можешь вспомнить» и морально втаптывал парня ногой в грязь просто за то, что он не хотел говорить с ним. Рейх — как маленький ребенок: вечно требующий и не дающий ничего взамен. Но он заставлял Союза чувствовать то, чего ему было не дано ощущать даже с родным отцом, — внимание. — Помочь? — вот он, тот самый голос, что не давал покоя коммунисту. Холодный, шершавый и до возмутимости со стороны Союза безразличный. Лицо СССР горело. Одной рукой он пытался остановить воду, а вторую держал внизу живота. Рейх же смотрел на коммуниста не мигая, лишь изогнув одну бровь в саркастическом удивлении. — Я сам справлюсь. — практически сорванным голосом щебетал русский, — Будь так добр, отвернись. Невозмутимая гримаса вдруг приобрела еле видное смятение: немец явно был в раздумьях, как поступить дальше. Но не прождав и минуты, Рейх зашагал в сторону СССР, продолжая пристально смотреть ему в глаза. Выключив воду, нацист коснулся рукой парня, пытаясь подтянуть того к себе, но Союз рефлекторно отпрыгнул назад, ударившись спиной об настенную плитку и издав соответствующий болезненный вскрик. — Blödian (Придурок). — прошипел немец, — Сядь. Не проявив всякого сопротивления и отрицания, коммунист покорно сел в «угол» ванны, обнимая свои ноги. Лицо Рейха сделалось пустым и непроницаемым. Союз уже видел у него этот взгляд раньше, когда речь заходила о прошлом. Он словно погружался в мир воспоминаний, без сопротивления позволяя поглощать себя минувшим воспоминаниям. Немец открыл один из шкафчиков и вынул оттуда флакон с гелем, огромную банку, предназначенную на несколько месяцев служения. — Положи свою ногу на край ванны. — скомандовал Рейх, выдавливая несколько капель геля себе на ладонь. Союз молча вытянул свою конечность на край, начиная тихонько дрожать от холода. Аккуратно коснувшись кожи коммуниста, нацист медленно разводил средство с запахом роз по ноге. К удивлению, он был и вправду аккуратен и даже нежен, что одновременно и удивляло, и удовлетворяло СССР. Тем не менее, появившееся желание ударить подлеца ещё в самом начале процедуры не давало забывать о себе и на сей миг, но вместо этого он уставился на стенку ванны и принялся считать, за сколько секунд очередная капля сбежит сверху вниз. — Повернись ко мне спиной. Союз покорно перевернулся на сто восемьдесят градусов, уткнувшись взглядом в противоположную стену и продолжая делать вид, что его не существует. Рейх же, придвинувшись практически вплотную к своей жертве, начал с напором тереть плечи, параллельно гладя талию коммуниста. — У каждого существа свой аромат, раньше, именно благодаря запаху, прошу заметить, могли определить благородность происхождения человека. — игрался с Союзом нацист, чуть ли не мурлыча, — От тебя исходит сочетание гвоздики и леса, чудно. Остановившись на секунду, Рейх примкнул губами к шее парня, положив свою щеку тому на ключицу. Внутри СССР все сжалось. В следующий момент немец уже спустился рукой вниз таза, напрямую расцеловывая всю спину коммуниста. Когда его руки растирали на теле лосьон, то фриц шептал себе что-то под нос, а Союз считал количество трещинок на стыке плиток. Когда все закончилось, то Рейх помог выбраться Союзу из ванны и аккуратно вытер полотенцем, не прекращая смотреть на оставшиеся синяки после очередных побоев. По коже коммуниста бегали мурашки, но он старался не показывать своей слабости. Только, разве что, когда немец коснулся одной из ссадин, то парень слегка пошатнулся. — Как и тогда, — губы нациста растянулись в шальной улыбке, — ты по-прежнему меня боишься, какая жалость. Улыбка оставила его лицо. Проведя последний раз полотенцем по руке русского, немец сложил предмет в четыре раза и кинул его на край ванны. Союз ждал, что он продолжит, но он, казалось, был полностью поглощен своими мыслями. — Я не помню. — нарушив тишину, начал СССР, — Прости, я правда тебя не помню. Быстро взглянул на фрица, Союз отвел глаза в сторону, будто бы проверяя его реакцию. Обычно, после подобных слов он его бил. Но Рейх равнодушно уставился в пол. — Если… Если тебе это так важно, то почему тебе не помочь мне вспомнить? Немец выдержал паузу, после чего наконец-то поднял глаза на СССР. На этот раз коммунист заставил себя промолчать. Прождав некоторое время, Рейх не выдержал. — Разумеется, почему бы тебе не помочь. — резко обхватив талию коммуниста, нацист прижал парня к себе. Нет, он не пытался как-то облапать его или, того хуже, — причинить боль, он просто обнял его. Резко, неумело, можно сказать…необдуманно, как ребенок, который увидел щенка и нуждался в потребности потрогать его. Так он и поступил, — Niemals im Leben vergess ich die Zeit mit dir (Я никогда не забуду время, проведенное с тобой). — пропел Рейх, сильнее прижавшись к Союзу. Немец провел кончиком носа по оголенному плечу русского и покачал головой. Он хотел сказать что-то ещё, его просто нужно было немножко подтолкнуть к этому, но коммунист решил лишний раз не влезать в столь душещипательные диалоги, которые несут за собой непредсказуемые последствия. Парень приподнял ладонь, чтобы погладить по голове Рейха, как будто пытаясь ему доказать — всё хорошо, правда, все хорошо, но в ответ взгляд нациста потемнел и он сделал попытку оторваться от своего пленного. — Однажды, ты захотел убежать. — его голос упал, — Я не пытался удержать тебя, я думал, так будет лучше. Глядя пустым взглядом на капающую воду из крана, немец медленно покачал головой. — Но… Ты сразу вернулся, буквально не выдержав и часа разлуки. Тогда, на поле, ты мог убежать… Губы Рейха скривились в блаженной улыбке: он снова погрузился в мир воспоминаний, о которых Союз не мог и мечтать. Что же он видел за пределами реальности, вдалеке от настоящего мира? Может, он придумывал это все у себя в голове, делая вид, что это и вправду было? Чертов псих. — Ты вернулся. — его голос снова стал бесстрастным, — Что способно так подействовать на существо, раз оно отказалось от самого сокровенного — свободы? Наконец нацист посмотрел в глаза коммуниста, резко замолчав. — В чем заключается свобода, если мы не способны совершать ошибки? — ответил Союз. Немец молчал. На его лице по-прежнему царило безразличие, только вот взгляд, на удивление, вместо привычного холода источал некий огонек, что было несвойственно подобной фигуре, как Рейх. Убрав руки с талии коммуниста, он медленно поплелся из ванной куда-то вглубь помещения. Подойдя к краю кровати, нацист уселся, положив свои руки себе на колени. Выглядел он озадаченным. — Но, если я и вернулся тогда к тебе, — облокотившись плечом об дверной проем, Союз поспешил нарушить тишину, — то значит, я хотел этого? Рейх напрягся и сел прямо. Теперь его взгляд был наполнен заинтересованностью, но он по-прежнему делал вид безразличного подонка. Подтянув полотенце на своих бедрах, которое русский успешно захватил из уборной, СССР неторопливо подошел к другому концу постели. Теперь между ними расстояние составляло чуть меньше метра. — Во-всяком случае, — горько усмехнулся Союз, — теперь я точно не убегу от тебя. Со стороны Рейха послышались смешки, когда тот плавно принял положение лежа, раскинувшись наполовину кровати. Не теряя времени, коммунист тоже принял такое положение, практически вплотную прижавшись к немцу. От такого количества действий у него вновь разболелась спина. — Ты забавный парень, Союз. — шептал Рейх, — Забавный, но такой глупый.