Nenn mich eine Erinnerung.

В этот раз всё было иначе. В течение нескольких минут происходила какая-то суматоха: все стучали столовыми приборами по тарелкам, носились туда обратно за добавкой блюда или молча смотрели в стену. Нет, это было обычное поведение обычных людей, но точно не обитателей данного заведения. Где гогот, откликающийся по столовой? Где хихиканье без всякого на то повода? В конце концов, где тот самый взгляд, леденящий душу до самого основания? Все психи разом превратились в мирных граждан, пришедших удовлетворить свою потребность в еде, или доктор все-таки сумел вставить им мозги на место? Во всяком случае, остаток вечера прошел спокойно. Главным блюдом оказались кнедлики — отваренные куски теста с сырной подливкой. На первый взгляд они казались более чем аппетитными, пока Союз, прежде чем не откусив, не узнал, что внутри они недоварены, а сыр носил невыносимый привкус пластика. Если этот тип еды психи съедают на ура и даже бегут за добавкой, то страшно представить, чем их тут только не кормили до этого. Ковыряя свою порцию ужина, коммунист всерьёз задумался о побеге хотя бы до ближайшей таверны, дабы не умереть от голода на первой неделе прибывания в лечебнице. — Как тебе местные деликатесы? — присевший рядом немец с усмешкой наблюдал, как Союз неторопливо разламывает уже затвердевший кусок теста и с неуверенностью подносит к носу, пытаясь узнать по запаху «это вообще съедобно?» — Боюсь спросить, если это ты назвал «деликатес», то что может ожидать меня дальше? — отложив в сторону еду, коммунист решил, что сегодня он обойдется минеральной водой. Со стороны Рейха послышался тихий смешок, — Так, а как там план о нашем «приключении» по ту сторону забора? Сперва прозвучала пауза, но не потому, что нацисту нечего было сказать, а потому, что его рот был занят пережевыванием еще теплых кнедликов, которые ему явно понравились. А потом, аккуратно вытерев уголки губ салфеткой, Рейх перешел к изложению своего плана. — После отбоя не смей прикасаться к таблеткам, которые чех тебе отдаст. Они предназначены для того, чтобы ты не смог проснуться до рассвета. Хотя, ты не тупой, думаю, ты и без меня это понял. — сделав глоток воды, немец покосился на парня, проверяя его жизнедеятельность. Тот, в свою очередь, кивнул, — После чего тебе лишь надо будет дождаться меня, а дальше без единого звука пробраться к выходу. Verstehst? (Понимаешь?) — Verstehst. — вновь кивнул Союз, но потом резко одернул сам себя, — Стой, а в холле разве не должно быть дежурных? Что будет, если нас поймают? Это хоть проверенный способ? У Рейха был такой вид, словно он размышляет о чем-то, не имеющем ничего общего с наказанием, которому он может подвергнуться, пойдя на такой риск. Он лишь пару раз моргнул, подавая признаки жизни, и вновь сделал глоток воды. Что-то смешное в нем в тот момент действительно было, да и думалось: если он и правда такой беспечный идиот, то какого черта СССР согласился на это? — Ну ты же не планируешь сбегать из больницы, а лишь выйти на «легкую прогулку», так ведь? В данном вопросе прозвучала какая-то злая ирония: Рейх специально дразнил русского рассказами о свободе, чтобы одним лишь предложением вновь оборвать только-только появившиеся надежды? Какой смысл выпускать орла из клетки, если на его ноге цепь с балластом? В чем цель мечтаний о побеге, когда в итоге Союз вернется обратно в больницу? К черту, СССР давно не ребенок, а если этот фашист хочет остаться, то это не его проблемы. — А почему нет? — спросил Союз. — Это глупо. — сделав ещё один глоток, Рейх выпил остатки воды из стакана, после чего с силой отставил от себя предмет, — Ты тут ненадолго, ты же не сумасшедший, так ведь? И тебя выпустят в твоё совершеннолетие. А если ты сбежишь, то тебя поймают и упекут здесь ещё на несколько лет за непослушание. — А если не поймают? Об этих словах Союз, кажется, тут же пожалел. Взгляд немца сделался робким, сконфуженным — можно подумать, что он ждал от коммуниста каких-то более смиренных слов, но СССР, в свою очередь, лишь сильнее напирал с расспросами. — Поймают. — Рейх резко встал из-за стола, направляясь к выходу. Но прежде, чем уйти, немец плавно коснулся плеча русского, похлопав ладонью пару раз, — Не забудь про таблетки, хорошо? Вечер сменила ночь. По коридорам лечебницы то и дело бегали медсестры, желая пациентам спокойной ночи и впихивая им в рот новую партию снотворного. Некоторые дети, те самые черные мамбы, умудрялись выбегать из палат и под предлогом «я хочу пи-пи» тянули отбой до последнего. Внизу живота русского зародилось волнение; Союз и вправду нервничал. Что ему делать, когда он окажется на свободе? Что будет, если их все-таки поймают? А вдруг Рейх просто пошутил над ним? Каждая новая мысль заставляла коммуниста все глубже и глубже погружаться в мир беспокойства и паранойи. Но, как говорится, надежда умирает последней. — Тук-тук, — мысли СССР перебил нежный голос чешки, тихо проскользнувшей к нему в комнату, — время принимать таблетки. Несколько секунду Союз лежал молча, рассуждая, как поступить теперь. Из-за стоящей темноты палата была полностью погружена во мрак, поэтому разобрать даже элементарное местонахождение пациента или медсестры было практически невозможно. Уже готовясь встать для получения снотворного, коммунист услышал еле различимый шепот: — Он уже уснул? — затем послышались шаги. Девушка приблизилась к постели, пытаясь разглядеть русского. Тот, в свою очередь, отвернул голову к стене, изображая из себя самого настоящего трупа, — Ах, вот если бы все дети были такими послушными! Отбой — значит отбой. Мысленно восхитившись своей актерской игрой, СССР проводил взглядом медсестру из палаты. Теперь, осталось только дождаться прихода Рейха. — Спишь? — раздался металлический голос в темноте. Без сомнения — это был немец. — Уснешь тут. Протерев и без того красные глаза, коммунист попытался найти фигуру нациста, но тот, опередив мысли СССР, приблизился к нему. — Тогда какого черта ты все еще лежишь, у нас не так много времени! Союз приподнялся, откинув одеяло в сторону, и увидел лицо Рейха — бледное, изможденное, но совершенно спокойное. При свете коридорной лампочки он выглядел куда более устрашающе, чем днём, даже его угнетающей улыбкой не сравнится с хозяином в ночное время. — Идешь за мной, ни звука без моего разрешения, только попробуй ступить туда, куда тебя не просят и не дай бог передумаешь, когда мы будем за порогом лечебницы. — перечислял немец, явно загибая пальцы на руке, что Союз не смог разглядеть. Но, судя по быстрому темпу речи, нацист готовился к этому моменту, — Все вопросы потом. Коммунист кивнул, хоть и понимал, что этого никто не увидит, что вызвало у него глупую улыбку. Теперь, оказавшись в одном из коридоров больницы, колени без стеснения начали трястись и дрожать, как осиновый лист. Стояла гробовая тишина и только завывание ветра за окнами разбавляло обстановку. Неужели в этой больнице настолько все доверяют друг другу, что нет ни одного человека, следящим за обстановкой? — Дыши тише! — ткнул локтем в ребро коммуниста немец. А может, всё дежурные прячутся по углам и ждут удобного момента? Рейх был сыном тишины, если бы он не держал русского за руку, то тот бы не понял, здесь ли нацист, или он уже успешно убежал. Про СССР такое сказать было невозможно, ибо он вечно врезался во все выпуклые места больницы и несколько раз чуть не сшиб с ног фрица, на что тот покрыл его трехэтажным немецким матом. — Смотри, окно, может здесь вылезем? Союз подошел к окну и открыл его. Вот они, оба крыла злосчастной клиники. Вот и сад, вон границы заключения, а дальше — гористый горизонт… Глаза миновали всё остальное и остановились на самом дальнем — на голубых вершинах, через которые СССР хотелось перебраться больше всего. Всё заключенное в пределах этих скал и пустынных лесов показалось ему тюрьмой. А ещё высота второго этажа и кусты шиповника, что моментально переубедили его в этой идее. — Нет, нам нужен черный ход. — оттащив от окна русского, Рейх с силой потянул того в сторону лестницы, — Он находится в столовой. Чтобы отправиться к выходу по своей инициативе нужна была изрядная храбрость, а пойти с таким требованием, какими собирался выдвинуть нацист, казалось самоубийством. Несколько раз СССР даже пытался вырваться из мертвой хватки товарища, но тот, лишь сильнее сжав руку, продолжал идти в сторону глобальной катастрофы. Спустившись по лестнице, оба прошли длинным коридором, бесшумно открывая и притворяя каждую дверь и, наконец, остановились около металлической, высотой в два метра. — Вот он. — скрестив руки на груди, немец посмотрел на парня, будто бы говоря: «Эту возможность я отдаю тебе», — Вперед. Подойдя еще ближе, Союз увидел, что дверь слегка приоткрыта, — вероятно, для того, чтобы пропустить хоть немного свежего воздуха в этот обитель мрака. Полный решимости и нетерпения, взволнованный до глубины души, русский с трепетом открыл дверь на долгожданную улицу. Сад был обнесён настолько высокой оградой, что не было никакой возможности заглянуть поверх неё; с одной стороны тянулись стволы яблонь и кустарники самшита, а середину окружали широкие аллеи, наполненные клумбами и каменными статуями на подобии «Терраса львов», о которых в детстве Союз видел передачу по телевизору. — Наконец-то, свежий воздух. — заинтригованный коммунист решил немножко расспросить немца, ведь когда ему удастся ещё раз поговорить с ним без посторонних ушей? — И сколько раз в неделю ты вот так выходишь на «прогулку»? — Один раз точно. — постояв еще минуту на пороге лечебницы, немец одернул СССР за рукав пижамы, — Не передумал? Помотав головой, Союз вновь переключился на вид сада. Было в нем что-то зачаровывающее, что-то таинственное, или просто адреналин в крови поднялся? — Тогда за мной, и не смей отставать. — скомандовал Рейх, вновь взяв коммуниста за руку.