Nenn mich eine Erinnerung.

Мой отец рассказывал, что когда он был маленьким, то мечтал стать учителем фехтования. Я, правда, не знал, кто это такой, но из уст папы это звучало так благородно и красиво, что я тоже захотел им стать! И тогда мой отец стал учить меня дома всяким приемам на мечах, не жалея моих сил и времени. Спустя несколько часов усердных тренировок он вынес вердикт, что я не потяну настолько тяжкой ноши, как фехтование. Именно тогда я впервые по-настоящему разозлился и кинул меч в дверь, пробив острием ее насквозь. Не сказать, что мой отец был огорчен мною, но на мое последующее день рождения он подарил мне ОЦ-21 «Малыш», и больше к теме фехтования мы не возвращались. На часах было приблизительно два часа ночи. Вся больница, да и все местные окрестности, спала мертвым сном. Складывалось такое ощущение, что если издать лишний звук, такой, что по типу треска палочки под ногой, то его услышит вся Чехия, что было, разумеется, нежелательно. — Сюда. — отодвигая руками кустарники, распространившиеся вдоль трехметрового забора, Рейх протиснулся сквозь ветви растения и скрылся из виду. Наклонившись вслед за своим «коллегой», коммунист удивленно приподнял брови, уставившись в промежность стены. Не сказать, что она не вызывала доверия у персонажа, но и выглядела она так, как будто это не подпольный выход из тюремного заключения, а спуск прямиком в чистилище. Так говорил холод, выходящий из тоннеля и легонько покалывающий впалые щеки парня. — Жив? — эхом отозвалось из темноты, и резко появившаяся рука между кустов буквально закинула русского в таинственное место, — Отстанешь в следующий раз — шею сверну. На этот раз немец не держал своего спутника за руку, а лишь иногда поглядывая назад, следил, чтоб тот не потерялся по собственной глупости. Какое никакое, но доверие. По тропинке, которая извивалась среди высоких стволов деревьев и нескончаемой тьмы, вслед за ним шёл Союз. Впереди ожидал изнурительный подъем на кряж. Там, наверху, покачивалась стена плотного тумана, и, шагнув в него, парни сразу же очутились в ином мире. Долину окружала непроницаемая пелена. Когда немец объявил, что они практически на месте, Союз подумал, что он шутит, но, шаг за шагом, как вдруг начинали видеться еле различимые огни, которые то поблескивали, словно звезды на небе, то пропадали, будто их и не было. — Что это? — тихо прошептал коммунист, не переставая ловить каждый мигающий огонек. — Погоди, сейчас сам все увидишь. — более громко произнес немец, ускорив шаг. Спотыкаясь и оступаясь, как слепец, СССР пробрался сквозь лес и туман, выйдя обратно в мир ясновидения, но и этот чудный момент с успехом оборвался, как только под ногами русский почувствовал провал. Ощущая, как сейчас по всему телу пройдёт волна боли, коммунист безвыходно зажмурился в попытке сгруппироваться для облегчения участи. Но, ловко подхватив неуклюжего товарища, Рейх схватил того за шкирку синей пижамы, услышав соответствующий треск ткани. — Schwachkopf (Тупица). — шикнул себе под нос парень, вытягивая на прежнее место русского. — Тебя нельзя оставлять одного. Я теперь понимаю, почему такую кобылу выкинули в больницу после смерти папочки, а не отправили на завод. Слова про отца дали очередную трещину на истерзанном сердце Союза, но он сделал вид, что попусту не услышал оскорбления со стороны немца — как минимум потому, что под ним находился обрыв, что был высотой в несколько десятков метров не в его же пользу. — Это еще не всё, шевелись. — подхватив Союза под руку, скомандовал нацист. Теперь перед ними открывалась целая панорама ночной Чехии, а точнее — провинциального городка и бескрайних лесов, окружавших его. Вот она — свобода. Такая красивая, такая доступная, такая могучая, словно тысяча чувств слилось в едино, пытаясь вырваться в ночной небосвод. Свобода — она чувствуется в воздухе, витает на просторах долины и сводит с ума любого, кто взглянет на ее творения. Этого так жаждал СССР, сидя за решеткой своей тюрьмы, той проклятой лечебницы. — Впереди Дечин, если интересно. — не отрывая взгляд от тропы, начал рассказ Рейх, — Думаю, тебе бы он понравился, там довольно-таки красиво. — остановившись на секунду, немец наконец-то посмотрел в сторону города, чуть-чуть нахмурив брови, — Но не человечество красит мир, а природа, только посмотри на эти просторы… Успев насладиться беспроигрышным билетом в мир распутства, коммунист спокойно кивнул, точно также переведя взгляд со спутника к мигающим огонькам провинции. Затем, почувствовав, как ночной ветер обдувает его пижаму, русский с легким напором подтолкнул Рейха вперед, намекая на продолжение похода. Намек был ясно понят и произведен в жизнь. Место, которое хотел показать Рейх Союзу, оказалось одиноким деревом посреди просторной лужайки. Знаете, прямо как в типичных американских драмах про влюбленную пару, вечно шляющуюся рядом с такими локациями. Впрочем, для перерыва это дерево вполне могло сойти. А дальше весь мир, как на ладони. — Присаживайся, не стесняйся. — улыбнулся нацист, падая прямиком в пушистые клочья травы. В этот момент СССР впервые увидел в нем детскую невинность, что имелась помимо холоднокровного маньяка. Осталось же хоть что-то человеческое даже в этой персоне. — Благодарю за разрешение. — присев поблизости, взаимно улыбнулся коммунист. Ночь была воистину прекрасна. О, эти бесконечные узоры на небе, освещающие дорогу путникам, а этот тихий шелест окружных лугов, ах, милый взгляду чешский дом, он не сравним с больницей. Тут ничего не говорило о заточении, тут было так хорошо, что забывалось о своих проблемах. Возможно ли такое? В Чехии — возможно. — А в России тебе нравилось? — перевернувшись на бок, поинтересовался немец. — Да, это моя родина, почему она должна мне не нравиться? — Родину любят не только за то, что был в ней рожден. — обдумывая каждое сказанное слово, немец старался быть более корректным в своей речи, все-таки, он сам был патриотом, — В каждой стране есть свои ценности, за которые так уважают её, так что же есть в России? И почему это вдруг его потянуло на такие диалоги? Никогда ранее виду не подавал, что заинтересован жизнью других, а тут о ценностях заговорил. Или это так ночь влияет, что философию пробуждает. — Начнем с простого: история. У моей страны она великая. А литература! Нет в мире чего-то, что могло бы сравниться с силой русского духа! — восторженно размахивая руками, распинался коммунист, не замечая, как немец с легкой усмешкой наблюдал за трудами товарища. Ему было смешно, даже нет, его попросту веселил Союз сам по себе, а когда тот начинал излагать серьезные вещи, то Рейх был готов сквозь землю провалиться, — Ты вот пробовал квас? В ответ немец отрицательно покачал головой, перевернувшись уже на спину, смотря в ночное небо, полное искр, так называемых звезд. Сегодняшняя ночь была особенно хороша, даже не думалось, почему после всех своих побегов нацист ощущал прилив сил только в компании новичка. Чем он был так хорош, что смог растопить холодное сердце Рейха? Он не имел внешности, как у модели, у него не было мозгов Эйнштейна, он не обладал харизмой и твердостью речи, так чем он так понравился ему? — Когда-нибудь я открою собственный ресторан, и главным блюдом будет квас. — тихо посмеявшись, коммунист подложил свои руки себе под голову и, повторяя за напарником, уставился в небосвод, — А можно личный вопрос? — Смотря какой. — прикрыв веки, ответил немец. Рядом с телом Рейха почувствовалось ёрзанье: русский выбирал удобную позу. В любом случае, чтобы можно было дать фору. А то мало ли, что можно ожидать от своего спутника. — Как ты попал в больницу? Стоило ли начинать этот разговор с истории о десятилетнем мальчике, которого ненавидел весь мир, собственно, как и его родители? Довольно нудно и долго, чтобы посвящать остаток ночи данной теме, как и новичка в личную драму Рейха. В конце концов, они ещё не так хорошо знакомы для подобных диалогов. — Не помню. — пожал плечами нацист, открыв свои полуприкрытые глаза, — Это давно было, да и таблетки эти, они сильно на память повлияли… С каждым новым словом в речи слышалось все больше и больше волнения, ведь врать Рейх умел. Не сомневайтесь, но, как и говорилось ранее, этот чертов русский был способен не только разукрасить обычный вечер, если ему постараться, он бы весь мир смог завоевать одной своей улыбкой. — Ясно. — оставшись в полусидячем положении, Союзу стало в какой-то мере обидно. Он понимал, что нацист не обязан ему что-либо рассказывать, тем более из своей личной жизни, но черт, этот вечер был настолько пропитан откровенностью и искренностью, что коротко брошенное «не помню», сам коммунист посчитал в качестве отчуждения нового знакомого от него же, — А долго ты тут? — Давай о чем-нибудь другом. — не выдержав прямых вопросов, перескочил на новую тему немец. Он был не настолько актуален, чтобы рассказывать о себе. Хотя, это смотря, что именно рассказывать, — Какие… Какие твои любимые цветы? На свете полным-полно цветов: роз, тюльпанов, ромашек. Но они все были так однообразны, что все казались русскому каким-то пустыми. Обычно в соседних огородах росли нарциссы, и СССР бы мог назвать именно его, так как особо любимого цветка у него не было. По сути, что такое цветок? Растение, появившееся на свет ради украшения природы. Нет никакой пользы, только раз в год на день рождения кому-то можно подарить. И всё же, не считая этого, цветы поистине бесполезная штуковина. — Дай подумать. — в голове крутился весь алфавит, начиная от обычных подснежников и заканчивая таинственной протеей, но всё, что мог выдавить из себя Союз, так это: — Гвоздики. — Гвоздики? — нахмурив брови, повторил про себя Рейх, — Из всего многообразия тебе и вправду нравятся эти цветы? — А чем они плохи? — Ну, — немец принял сидячее положение, — они практически не имеют аромата, они не так красивы, сравнить с той же самой розой, они растут в каждом огороде, они… Обычные! К слову, любимым цветком Рейха была бегония, но не только из-за того, что этот цветок входил в десятку самых симпатичных растений, а и потому, что духи из этого растения самые популярные во всей Германии, и чем же не повод гордиться своими вкусами? Не то что жалкая гвоздика, которую можно приписать в книгу сорняков. — И тем она хороша: она проста, в ней нет особых ингредиентов, прямо как во мне. — вновь усмехнулся коммунист, но, увидев холодные черты лица немца, улыбка сразу же пропала, — Она мне просто нравится, здесь нет смысла. Не для этого ли цветы вообще растут, чтобы кому-то нравиться? Пожав плечами, немец отвел свой взгляд в сторону горизонта. Небо оставалось всё таким же черным, и только звезды, ясно мигающие над головой, подавали признаки жизни. Как хорошо сейчас людям в городе, мирно спящим, не думающим о проблемах мира всего. Им не приходится бывать на свободе по ночам, под страхом быть пойманным и побитым, им не надо терпеть все эти нудные терапии и эксперименты врачей, им не нужно делать каждое утро зарядку! Вот она, свобода, совсем так близко и так далеко одновременно. То, чего так желал коммунист, чего так боялся немец. — Нам пора. — поднимаясь с земли, подал голос Рейх. — Нужно вернуться до рассвета, а то заподозрят неладное. Союз с неохотой поднялся с земли, понимая, что это, возможно, последний раз, когда он может насладиться свободой. Что, может быть, он тут побывает ещё не скоро, никогда не вдохнет аромат чешских долин и не побывает в городе, прямо посреди лесной чащи. А он так не хотел возвращаться в лечебницу, туда, где на себе ловят пристальные взгляды пациентов и нравоучения докторов. Вот бы убежать куда-нибудь подальше от проклятого места. Переждать бурю пропажи, вернуться в мир новым человеком! Ах, это было бы чудно, но, помимо страха, дорогу СССР преграждал непокорный нацист, напирающий своей правотой мировоззрения со всех сторон. — Не стой, пошли. — сделав пару десятков шагов вперед, цокнул Рейх, — Не отставай только. — Да-да, хорошо. — ответил Союз и медленно поплелся за своим спутником. Спустя десять минут показался тот самый обрыв, на котором чуть не умер красноармейский счастливчик. Совсем скоро должна была показаться и больница, до которой быстрым шагом добрался немец. Только немец. — Союз, смотри мне, не упади. — усмехнулся Рейх, посмотрев на высоту под ногами, — Дай лучше руку, а то подскользнешься ещё. Каково было удивление парня, когда, обернувшись, он увидел пустующую тропу, по которой недавно они вдвоем ещё дружно шагали до назначенного места. Нацист не верил своим глазам, застыв на ровном месте. Глаза лихорадочно бегали по всей пройденной территории, не веря в произошедшее, а руки тряслись от нарастающей злобы, как осиновый лист. Он посмел сбежать? После того, как Рейх запретил ему даже думать об этом? — Ich töte dich (Я убью тебя).