Nenn mich eine Erinnerung.

Эта боль не раз мной испытана, На кресте я был распят не раз, Снова кровью одежда пропитана И во взорах свет солнца погас. Члены пыткой злой обессилены, Я во прахе кровавом — как труп. Выжидают мгновения филины, Опустившись на ближний уступ. Но, чем мука полней и суровее, Тем восторженней песни хочу, И кричу, и пою славословия, Вечный гимн моему палачу.

Союз вздрогнул и, прижав руку к груди, отвернулся от лица своего похитителя, грубо отталкивая того от себя. Губы немца горели от желания снова прижаться к бархатной коже коммуниста, но взамен он зажмурился и несколько раз тяжело выдохнул, пытаясь совладать с собой. Потом, прислушавшись к мольбам русского, немного ослабил хватку на запястьях СССР, слыша в ответ жалостные всхлипы. Ладонь скользила по груди коммуниста, такая мягкая и прохладная, что ему было почти приятно. Прикосновения немца успокаивали, чего нельзя было сказать о наносимой на его тело густой жидкости. Союз понимал, что его ждет в ближайший час, и, пытаясь приглушить горечь ожиданий, прокручивал в голове все возможные варианты спасения. Приблизившись вновь, Рейх хотел повторить неудачный поцелуй — но ответом ему было ещё более отчаянное сопротивление. Союз крепко стиснул зубы, выгибаясь всем телом, чтобы не допустить до себя этого безумца. Сковавшие его страхи мешали, но он все-таки сумел ударить похитителя коленом в низ живота. Немец согнулся, хватая ртом воздух. — Geschöpf… — шипел нацист, отступив на пару шагов от постели. Рейх попытался сглотнуть слюну и, стараясь не выкрикнуть очередное: «Ich töte dich!» — расстегнул первые пуговицы кителя. Главное — сохранять спокойствие и на этот раз быть более бдительным. Конечно, не обошлось и без криков, режущих слух обоим, но, как посчитал немец, пускай русский лучше потратит все свои силы на это, чем ему вновь придется увертываться от ударов. Когда из одежды остались только слегка потрепанные носки, нацист медленно подобрался к своей игрушке, при этом словив взгляд полный слез и ненависти. — НЕ ТРОГАЙ! — вопил Союз со слегка проявляющейся хрипотой. — Тише-тише, — пытался быть более ласковым Рейх, но, разумеется, вызывал у СССР еще больше злости, — Я не хочу тебя обидеть… — НЕТ! — мотая головой, вопил тот в ответ, — ПРОСТО УЙДИ! УЙДИ! УЙДИ! Бессильно ударяя руками об кровать, надрывался коммунист. Как ни странно, Рейх не ощущал прилив раздражения или даже печали, он просто наблюдал, как горькие капли слез поблескивали на щеках своего возлюбленного. Это вызывало у него спокойствие, как тогда, в уборной комнате. Они стояли в метре друг от друга; Союз точно так же кричал, чтобы тот не смел подходить к нему, а немец, пропуская все мимо ушей, делал шаг за шагом, продвигаясь к своему единственному источнику света. Как иронично. Тянуться к солнцу, зная, что никогда не сможешь его достичь. Через несколько секунд СССР уже лежал под возбужденным телом своего похитителя, не в силах даже кричать. Запрокинув голову, Союз судорожно дышал полуоткрытым ртом, будто больной на приёме для доктора со стетоскопом. Он облизывал пересохшие губы и издавал невнятные звуки. Нельзя сказать, что в тот момент внутри русского горело одно чувство — ненависть. Хрипло постанывая от плавных движений своего монстра, он постепенно привыкал к мысли, что сегодня ночью это произойдет. Вот только, насколько послушно будет вести себя коммунист, зависело и вознаграждение завтрашним утром. — Расслабься. — подтягивая того к себе за талию, спокойно произнес Рейх. На его лице горел румянец, а на устах по-прежнему оскал. Сквозь немецкую ругань Союз слышал, как тот подпевает себе что-то под нос, тихо посмеявшись от вышесказанной строчки. Коммунист так и не понял, выражает нацист таким образом свое возбуждение или отвлекается от предстоящей трапезы. Заранее «обработав» тело пленника, Рейх развёл ноги русского, согнул в коленях и начал постепенно входить. Союз закрыл глаза и откинул голову: из открытого рта при каждом ударе раздавался приглушённый вскрик. Он вцепился руками в плечи нациста и, не отдавая себе отчёта, инстинктивно царапал его при каждом уверенном заходе, но при этом свой таз поднимал навстречу. Скорее, не для того, чтобы немцу было удобно, а для того, чтобы облегчить себе страдания. Рейх, раскрывая русского полностью, смотрел на него жадно и в то же время сострадательно. Скоро с него полил пот, а дыхание, как и движения, стало рваным и тяжелым. По спине стекали капли крови, руки Союза были полностью с ней, а по комнате гулял аромат железа. Этот секс напоминал борьбу, но никак не танец двух возлюбленных душ. Не удовлетворив свое желание, Рейх откинул от себя трясущееся от слез тело коммуниста, а сам, подхватив черный китель, скрылся за дверью помещения, погрузив комнату в кромешную темноту. Утро следующего дня было словно после безжалостной пьянки. Только вместо головы болело уже всё тело. По прежнему стоял запах железа, а на губах чувствовался соленый привкус былых слез. Как же хотелось забыть, стереть, уничтожить всё из памяти. Окунуться в объятия своего отца, услышать утешительные слова, а затем выпить кружку горячего чая под привычные звуки города. «— Ах, отец, прости меня! — выл в подушку Союз, еле сдерживая очередной поток слез, — Прости, прости, прости» Как же это было противно, нет, это слово не сможет описать всего отвращения, что чувствовал парень, лёжа на кровати, пропитанной кровью, а потом и другими веществами. Нет в мире слова, которое бы описало весь ужас, что словно зверь рвал душу коммуниста на части. Зато с этим прекрасно справлялись стоны и мольбы, то и дело невольно вырывающиеся из его уст. «— Папочка, я больше не могу, — уже не скрывая своих эмоций, кричал СССР, — Я отказываюсь жить, я больше не чист, я опозорил наш род, отец, прости меня…» После последнего слова послышался звук разбивающейся лампы, так мирно стоявшей ранее на тумбочке. Как же Союз жалел, что не воспользовался ею раньше, ох, как жалел. Маленький осколок, что был не больше мизинца, но не менее опаснее ножа, отлетел в другой конец помещения. Блекло сверкая от света пробивающихся от окна лучей, он всё больше и больше приманивал к себе парня, маня возможностью освободиться, вновь очиститься, забыть весь этот кошмар. Встав на ноги и перед этим преодолев невыносимую боль, русский медленными, но уверенными шагами направился в сторону своего спасения. Вот оно, так близко, так прекрасно, так невинно. Ещё мгновение, и всё закончится. Он вновь увидит отца, вновь вернется домой, услышит те самые заветные слова: «Я прощаю тебя». Дрожь перестала мешать Союзу двигаться, страх отступил назад, а луч надежды все больше и больше расцветал в душе русского. «— Прости, отец. — алая жидкость вновь испачкала пол, сильнее и сильнее, словно водопад, набирая обороты, — Я хороший сын, правда, хороший» Улыбка, слабая, практически незаметная, проявилась на измученном лице коммуниста. Покачиваясь из стороны в сторону, он дошел до кровати, оставляя за собой дорожку кровавых лепестков. Комната постепенно приобрела новый окрас. Стены будто растворились, а вместо тусклого света лампочки выглянуло солнце. Как же давно Союз не видел солнца. Наверное, это его последний раз. Пускай, пускай он запомнит его таким. Оно вечно будет напоминать ему весёлые дни детства, когда, бегая по лужайке перед домом, СССР ждал возвращения отца с работы. А затем, попивая горячий чай, слушал тихий рассказ о далеких странах и небывалых чудесах, погружаясь в мир грез. Пускай, ведь оно навсегда запомнится ему таким красивым, таким ярким, таким величественным, осветляющим его путь в прекрасный мир. Дивный мир. «— До скорой встречи. — прошептал Союз, закрывая свои глаза в последний раз»