Moon children

— Нет! Стойте! Не надо! Прошу вас, остановитесь. Остановитесь... – голос сел. Казалось, что всё горло было забито лепестками магнолий. Вокруг царил хаос: придворнве разбегались кто куда, садовники в тканевых масках подбирали ветки и обломки с прохожей части, чёрный дым кубарем катился прямо за ветром, заставляя людей кашлять, прятаться, плакать. Посреди всей этой суматохи стоял маленький мальчик, которого, по видимому, никто не замечал. Тут огонь, там огонь – окружен, но не сломлен. Прямая осанка, сжатые кулачки, вороньи глаза, такие пустые и сухие. Он уже не плакал – не было, чем плакать, больше не кричал, голос будто помахал ему ручкой и взял отгул, отказываясь работать. Принц стоял так очень долго, наблюдая, как пламя разгорается вокруг, но боится подступить ближе, накрывая с головой. Где-то вдали послышался крик мамы. Или, может, показалось? Неужели она станет волноваться? Чонгуку было всё равно, он осел на брусчать и устремил свой взгляд в небо. Какая очаровательная луна сегодня! Так и хочется нарисовать, но больше нечем и негде. Тогда мальчик выдохнул и опустил голову, смотря, как несколько белых цветков догорало в паре метров отсюда. Почему бы не забрать их, не сохранить последнее, что осталось в его маленьком мире? Он потянулся дрожащей рукой прямо к вьющимся языкам огня. Один метр. Ещё немного... — Сынок! ... — Доброго утра, сынок. Как спалось? – над кроватью внезапно ожило размытое изображение королевы. Небольшие морщинки проглядывались на лбу и глазах, кудрявые пряди свисали до плеч, выглядя блеклыми и безжизненными. Что, всё-таки, возраст делает с людьми? Благо, её добрая улыбка и искренне переживающее выражение лица не изменились с тех детских лет, когда впервые стало известно про кошмары ребёнка. — Доброе, – коротко кинул в ответ принц. — Что тебе снилось? Ты же знаешь, ночью было... — Я не хочу говорить об этом. И всё, претензий нет. Грубость – это про Чон Чонгука. Девять лет ежемесячных мучений дают о себе знать, вырываясь из уст колкими фразами. Они помогали немного обуздать эмоции, отчего никто не перечил Его Высочеству и не ругал. А ещё, прекрасным выбросом накопившейся обиды были бои клинками. Он стал лучшим среди лучших, надеясь, что это поможет ему забыться и хоть немного поднять дух. Но ничего не происходило, только вот, полнолуния стали проходить в легкой форме: без онемения конечностей, жара, галлюцинаций. Честно говоря, Гук уже свыкся со своей участью, одна мама себе места не находила. Она ушла, оставив его один на один со своими мыслями. Опять уходит в самый день рождения, как тогда, в детстве. Парень отказался праздновать каждый год приближения к смерти, объясняя, что так делают только глупцы. С пяти лет он придерживался мудрых решений, в отличие от отца. Вот уже раздвигаются бежевые занавески, комнату окутывает свет, заполняя не только помещение лучами солнца, но и всю душу. Тот же пейзаж, те же домики с изогнутыми крышами, бамбуковые рощи, убранные сады. Но есть небольшая деталь – во дворце уже пару лет как стали возвышать буддизм и конфуцианство. Король принял закон о создании специальных монастырей, церков и о восстановлении памятников Будде после японских вторжений. Иными словами, страна процветала и религия вместе с ней. Посреди площади внутри замка стоял большой каменный монумент Брахвы – одного из главного божества; фонтаны переделали под корабль из мифов, с которого лилась священная вода; а главным растением и эмблемой королевства теперь был Лотос. Училища, в которых ценилась буддистская религия, стали наиболее пригодными для богатых людей. Именно в такое заведение правитель решил определить своего отпрыска. А сын уже не сопротивлялся его выходкам: твоего мнения никто никогда не спрашивал. Потихоньку наблюдая за рассветом, Гук и не замечает, как сзади кто-то со скрипом пробирается сквозь дверь. Он закатывает глаза и даже не поворачиваясь, ворчит: — Тебя стучать разве не учили? Сзади послышался смешок и уверенные шаги в сторону кровати на бамбуковых подставках. Новая огромная комната была куда лучше предыдущей, теперь здесь царили бежево-черные цвета, лаконичность и сдержанность. — А тебя не учили, что игнорировать лучших друзей нехорошо? – плюхнулся он в ворох одеял и обнял подушку. — Юнги, я ведь уже извинился. Сам вчера только узнал, что буду учиться там. — Правда? Мне не послышалось? – парень резко вскочил босыми пятками на ковёр и сжал руки в кулаки от нетерпения. — Да, не могу же я тебе врать. — Ты не представляешь, как я рад! Мы должны это отметить! Сперва я покажу тебе нашу огромную библиотеку, затем зал для выступлений, а потом столовую, где можно закатить пир всего по щелчку пальцев. Как тебе это? С таким раскладом, даже Мин-смерть-с-косой-Юнги казался веселее на фоне хмурого Чонгука. Тот был на год старше и опытнее, знал монастырь вдоль и поперёк, в отличие от макне. Прекрасно, что они есть друг у друга: так будет легче ориентироваться в новом месте, чувствуя, что вы где-то рядом. — Ну ты ведь знаешь моё отношение к праздникам, давай не поднимать эту тему, – ответил Гук. — Перестань уже себя так вести, тебе не пять лет. Я всё понимаю, каждый дюйм твоих проблем, но постарайся переступить через них. — Достаточно, – он смерил собеседника суровым взглядом из-под чёрной чёлки. Юн знал, что это не предвещает ничего хорошего, – Скажи спасибо, что я разрешил стражникам впускать тебя прямо сюда в виде оборванца. И в правду, выглядел он сейчас явно не как богатенький мальчик: на худощавых плечах болталась помятая сорочка для сна, а поверх бедер свисала тряпка под названием "спальные штаны". Но на миниатюрном парне выглядело это, скажем, как мешок с рисом. Жили друзья рядом: семья Мин всегда была под рукой у семьи Чон, на случай чрезвычайной надобности. Это было только к лучшему – вечно вместе, как не-разлей-вода. — Ладно, бабуль. — Сам напросился! – тут уже принц набрался эмоций и в порыве гнева запрыгнул на кровать, избивая беднягу твердыми подушками. Через несколько минут криков и смеха в комнату постучали. Ребята не заметили движений за дверью, потому как старший сейчас находился под цепким захватом младшего, свисая на пол. Вокруг разметались подушки и их перышки, которые всё ещё летали в воздухе, смешиваясь с пылью. — Ваше Высочество, Вам пора... – не договорив, женщина прикрыла рот руками от удивления и перевела взгляд на постороннего. Странная ситуация: двое парней на растерзанной кровати, в мотлохе перьев и собственной одежды. Безобразие, ребячество – недопустимо! Как тут не среагировать? — Аджума, поражаюсь вашим мыслям, – первый заговорил принц, нисколечки не пугаясь обстановки вокруг. — Да что Вы, я просто... — Не беспокойтесь, мы с моим гостем сейчас спустимся. Кстати, попрошу накрыть стол и на него. Вы же за этим пришли? Чонгук – мастер слова. Меняет темы одну за другой, чтобы не возникало вопросов. Юнги всегда этим восхищался, как сейчас, сидя в недоумении и немного краснея. А служанка так и стояла в проёме двери, теребя ткань ханбока. — Да, прошу прощения, что побеспокоила. Завтрак будет подан через пять минут. — Благодарю. Дверь захлопнулась, будто ничего и не было. Только двое в комнате уже поутихли, расседая порознь в уголках кровати. Их улыбки до ушей и красные щеки говорили сами за себя – кого-то теперь отчитают! Тканевые картины над кроватью с японскими надписями были благополучно сорваны вместе с частью балдахина, за который так хватался потерпевший. На комоде рядом была педантично подготовлена парадная одежда – и та, к сожалению, перемята. А на полу, присыпанная пухом, валялась спальная рубашка наследника, что сейчас поджимал колени к груди, утыкаясь в них носом. — Собираешься завтракать в таком виде? – задал вопрос Мин, потирая ушибленное запястье. — Это твоя вина. — Да брось. А можно мне одолжить что-нибудь из гардероба? — Ни в коем случае! Хотя, если тебя увидят в этом лохмотье, то выгонят из дворца, так что иди, – Гук принялся приводить в порядок спальное место, подгоняя друга в сторону большой раздвижной двери. — Какое великодушие! Юн улыбнулся, одаряя того своим лисьим взглядом, и прошёл к арке больших дверей. За ними было помещение размером со всю спальню, в котором находилась масса аккуратно сложенных вещей и украшений. В конце комнаты стояла полупрозрачная бумажная ширма, правее – туалетный столик с хрустальной шкатулкой, рядом – бонсай. Странная, но в меру красивая гардеробная. После двух вторжений в город стали пробираться японские торговцы, которые выменивали у простого люда воны на йены, пытаясь обмануть их и обогатиться. Так жители терпели унижение почти полгода. Узнав об этом, король Джибом принял меры по отлавливанию мошенников, что занимались нелегальщиной. Их переправили через границу, а невинных продавцов оставили в личных целях. Япония хоть и не была союзницей Чосона, но ведь всегда полезно иметь иностранные связи и поставщиков. Всю мебель в королевстве выменяли на новую, экологическую, со щепоткой минимализма. Двери стали раздвижными, плетеными из лозы сакур и рисовой бумаги с росписями; вместо традиционных обеденных столов – котацу, маленькие чайные столики с подстилками; бамбук применялся почти везде – ковры, занавески, ширмы, рамки; отсутствовали любые роскошные детали, такие как гобеллены, позолота, драгоценности, дорогая посуда и прочее. Всё стало необычным настолько, что перехватывало дух! Гость сперва удивился перестановке, но найдя знакомые предметы своего друга, он выдохнул и принялся искать подходящую одежду. Чонгук хоть и был младше, но значительно отличался своей подтянутой фигурой, широкими плечами и осиной талией, что не давало найти нормальную рубашку, которая бы не висела на теле Юнги, словно старая скатерть. Перемеряв так немалое количество одежды, он пришёл к выводу, что нужно бы поработать над собой, иначе донсен всегда будет выигрывать бои подушками. — Ты там к цветению сакуры готовишься? – послышался смешок из соседней комнаты. — Нет, иду на завтрак с Его Высочеством. Не могу выбрать между жемчужным кольцом и изумрудным, дружище, помоги! — Что ты сказал? – Гук, расслышав про свои любимые кольца, пригнался на всех парах, попутно завязывая пояс тёмно-красного атласного ханбока, – Положи их, рис недоваренный! — Ты как с хёном разговариваешь? — Да одно моё слово и тебя стража повяжет! Положи украшения, кому говорю. — Спокойно, я всего-то пошутил. Мне нужна помощь. У тебя не найдётся прошлогодней одежды? – напуганный Юн отошёл от шкатулки подальше и сел на пуф, складывая руки, будто молясь. Чон окинул взглядом горку перемерянных блуз и лениво подошёл ко второму по счету шкафу. Здесь висело всё старое непригодное тряпье, из которого обычному человеку можно было выбрать много прекрасных нарядов и хвастаться таким же простым людям. Прошло несколько минут, но поиски верхней одежды успехом не увенчались. — Так и быть, держи, – принц вздохнул и снял свой дорогой ханбок, вешая другу на плечо. — А как же ты? — Вообще-то мне приготовили специальную форму, которую кое-кто успешно помял. Но другой я не заметил, так что вариантов нет, – тот махнул рукой и скрылся за дверью. Одежда учеников монастыря Токвон отличалась своим качеством и стилем. Раньше, когда Юнги с Чонгуком прогуливались садами школы старшего, тот всегда носил длинный белый ханбок, едва касаясь пола, исполосанный бежевыми лентами на поясе и воротнике. На груди всегда красовалась серебряная брошь в виде лотоса. У особо почетных учеников замечались и золотые. Однажды хён потерял украшение и долгую неделю лил слёзы, отчего Гуку приходилось утешать его и баловать всякими вкусностями. Сейчас двое юных, но повзрослевших парней стоят напротив зеркала, любуясь видом принца. — Я уже вижу, как тебе в конце года вручают драгоценную брошь, она бы так хорошо смотрелась на тебе. Младший на эти слова только улыбнулся и, не заставляя родителей ждать за завтраком, побежал вниз по ступеням. Конечно он получит золотой лотос, ведь он во всём лучший среди лучших.

***

За завтраком королева метала глазками молнии в гостя, вечно спрашивая почему тот носит одежду её сына, напоминая поступок в детстве, когда Мин оставил шрам на его лице. — Мам, он ведь уже давно извинился, принёс много угощений, ты разве не помнишь? — Помню, но какое право это даёт ему пользоваться нашей добротой? Мальчишка, шел бы ты домой и надел форму, а наследственное положи на место! — Хён, послушай её, иначе в могилу сведёт. Возвращайся к вратам, нас отвезут в училище, – Гук старался говорить максимально тихо, выпроваживая того, но назойливая мать всё услышала, снова раззадоривая скандал. ... Сидя в повозке, оба наблюдали за пейзажами, которые возникали из-за стен дворца. Пригородные улички, старые домики, настроенные друг на друге и резвящиеся дети в траве. Топот копыт пугал малышню, что бегала у дороги, а потом шушукалась и всматривалась в окна транспорта. Некоторые даже боялись таких важных людей и роняли слёзы себе под ноги. Почему-то именно сейчас Чонгуку хотелось выбежать и обнять каждого, рассказывая, что не все богачи плохие. Это заметил старший, разделяющий чувство сострадания. Когда-нибудь они точно устанут от всего этого. За своими мыслями брюнет очнулся только тогда, когда уже пару минут пялился на огромный каменный забор, поросший мхом и лозами деревьев. За ним – огромная территория с несколькими корпусами, башнями, скверами и церквушками. Разве это школа? Больше походит на городской центр или населенный пункт. — Ты чего там застрял? Я уже опаздываю, если не поспешишь, будешь осваиваться тут сам, – раздался голос ворчащего друга впереди. Чон послушался и шагнул по брусчатке, осматривая каменные крепости вдали. На лавках по парам сидели ученицы, смеясь или читая книги; некоторые старшеклассники заметили приход принца, но оставались на месте, сдержанно улыбаясь ему; а младшеклассники тыкали друг в друга палками и марали свои белоснежные накидки. Под массивным забором росли сакуры, осыпаясь на землю после жаркого лета, возле которых сидели кучками дети, спасаясь от солнца. — Ничего не понимаю, – выдал потерянный парень, – Ты не говорил мне, что здесь можно легко заблудиться. А где мой корпус вообще? Но тот лишь ухмыльнулся и схватил макне за руку, волоча в сторону огромного здания. — Смотри, дружище, у нас есть два крыла: в одном изучают и споведуют Буддизм, а во втором – Конфуцианство, то есть корпус Б и корпус К. Тебя куда определили? — Мама спрашивала, но я так и не ответил, поэтому она записала меня в "К". Лицо Мина существенно погрустнело и он резко отпустил руку Чона, заглядывая тому в глаза. — Тогда тебе прийдется нелегко, я учусь в другом крыле... Но мы можем видеться в библиотеке, кстати, она находится на твоей территории. — Пустяки, мы живем в одном дворце, забыл? — Точно. Идём дальше, – старший оживился и, обходя центральный сквер с множеством лавок, показал на здания вдалеке. — Это жилье профессоров, монахинь и рабочих, говорят, туда лучше не соваться. — Могу я спросить, почему? — Некоторые не любят богатеньких напыщенных детей, сам понимаешь. Им живется несладко, это единственное тихое местечко, где они могут отдохнуть от назойливых учеников. А вон там, – старший указал на двухэтажное подобие церкви, возле которого столпились парами младшеклассники, – находится твоя церковь. Будь добр не упрямься и ходи хоть изредка. Странно это всё, зачем верить в кого-то? В жизни нужно полагаться лишь на свой ум и опыт, а не ждать манны с небес. И ладно бы принц просто слушал дома, что ему твердит Ханджи про религию, но зачем забивать этим голову в школе? Рядом пронеслись двое учеников, а за ними последовала женщина в длинном черном одеянии, дёргая колокольчиком в руке. — Ребята, вы почему ещё не на уроке? Первый звонок прозвучал, после второго вам засчитают прогул! – обратилась она к стоящим и прошла далее. — Ну всё, кажется, пора. Твой факультет рядом, ещё успеешь. Бывай! – Юнги приобнял Гука и помчался по тропине обратно. Новенький вслед ему помахал рукой, оглядывая полянку. Вокруг ни души, значит дисциплина здесь на высоком уровне и стоит поспешить на занятие. Первый день, а Его Высочество уже создаёт проблемы. Добежав до нужного входа, горе-ученик подобрал подолы одежды и прошёл по лестнице, встречая за аркой юную леди. Та была на вид не старше семнадцати лет, не уступая в красоте самому парню, а одета была, словно цветок лилии – приятно, красиво, нежно. Она, видимо, тоже спешила, перебирая своими крошечными ножками. Брюнет решил идти вслед за девушкой, замечая, что та идёт прямиком к его залу, номер которого был записан на руке, чтобы не забыть. — Прошу прощения, сонбэ, вам тоже сюда? – указал он на арку с большой дверью. — Ой, напугал! – та обернулась и схватилась за сердце. – Да, второй год здесь, Ан Хиён. А ты кто? Я тебя ещё не встречала. — Чон Чонгук, первогодка. — Ты что, сам сын короля Дже... – не успела договорить новая знакомая, как Чонгук прикрыл ей рот ладошкой и сделал знак быть тише. Дверь возле них отворилась, открывая вид на стоящую пожилую учительницу с раздраженным лицом и сидящих позади учащихся. Они выглядывали, желая узнать, что же так громко обсуждали голубки вне кабинета. Когда старушка надела очки, висящие на золотой цепочке, то поняла, кто сейчас прибыл к ней на урок. Она отошла, покашливая, дала проход детям и нервно закрыла за ними громадную дверь. Королева ещё давно просила всех наставников и учителей Чонгука не говорить его настоящее имя, пока он сам не посчитает нужным представиться кому-то. Её сыну не нравилось черезмерное внимание сверстников, поэтому он предпочитает оставаться незамеченным. Но сейчас своим опозданием, да ещё и разговором с красавицей Хиён, он заставил окружающих сплетничать. Парень присел за свою парту с именной табличкой, оглядывая книги и принадлежности, что ждали хозяина за столом. Девченки рядом то и дело стреляли глазками, после чего к ним подходила старуха и легко стучала указкой по голове. Это смешило Гука, ему уже здесь нравится. Монастырь для семей при деньгах представлял себя тем, что в школе каждому было выделено по просторному столику, уже заполненному книгами, чтобы не носить их из раза в раз. В столовой каждому выдавали высоклассные обеды, а тем, кто живёт здесь – пятиразовое питание от лучших поваров города. Также, все ученики без исключений могут посещать занятия малярства, игре на фортепиано, вокал и танцы, в общем, – всё для саморазвития. Школьные знакомые принца давно окончили обучение и переехали сюда жить, объясняясь тем, что вдали от дворца – вдали от проблем. Сам он так не считал: ничто в жизни не сравнится с утренними оладьями тётушки, родными садами, полными воспоминаний, нервной мамой и холодным взглядом отца, что окидывает сына раз в месяц. Хоть эти двое не ладили, король всё же находил время оторваться от накопившихся дел и повидаться с ребёнком, каждый раз удивляясь его росту с новой встречей. О крепкой дружбе с Юнги он узнал только на пятый год, наблюдая, как мальчишки хохочут посреди поляны и бьют друг друга ветками. Заставляет задуматься, не правда ли, Чон Джибом? В какой момент всё перевернулось с ног на голову? Он столько всего пропустил в жизни Чонгука, но наверстать упущенное уже никогда не получится...

***

Сегодняшнее утро для некоторых было не таким добрым и приветливым. Солнце спрятало свои лучики, так как окна были полностью заделаны деревянными досками, не пропуская в сырую комнату ни малейшего света: только огоньки свечи на прикроватной тумбе; птицы не пели – слабоумные дети забили их всех камушками ещё неделю назад; маленькая кровать скрипела, словно ей уже лет сто. И всё это терпел мальчик, что тайком жил да проводил большую часть времени на пыльном футоне под высокой кроватью. Тэхён проснулся, почувствовав, как сверху прогибается матрас, резко выползая из своего убежища. Длинные волосы и белая ночнушка опять были в пыли и остатках от мусора, а горло саднило от постоянной духоты. Ну а чего можно ожидать? Единственным вариантом остаться в живых был приход сюда, в монастырь, где добрые люди не откажут в помощи. Когда-то малыш постучал в дверь именно этой хижины, так называемой пристройки к корпусу учителей. К счастью, жительница не заставила себя долго ждать и отворила хиленькую дверцу, по которой катились капли ночного дождя. Женщина посмотрела ему пару секунд в глаза, ощутив всю горечь пронзающего взгляда, и пустила внутрь, выгревая его под своим крылом. ... Та ночь стала точкой невозврата. Каждую субботу в приюте старшая группа детей выбирает себе так называемого "козла отпущения", который станет им рабом на всю неделю. На нём можно было испытывать силу, приказывать, повелевать, вертеть в руках, как игрушку, и ломать, как её, тоже. Ким всегда наблюдал за этим действом в стороне, пока выбор главного не пал на него самого. В тот день вся невыпущенная злость парня по кличке Рю вылилась на младшего. Сначала его затащили в подвал, где было много народу и непонятных металлических инструментов. А далее всё как в бреду: крики толпы, свист, удары, хлестки, капли крови на полу... Зрелище было захватывающим: его избивали всевозможными способами и приёмами, за что некоторые дети умудрялись платить тому, кто наносит урон. Насобирав достаточное количество денег на очередных побоях, Рю плюнул в сторону пострадавшего и закрыл подвал ключём, который тщательно прятала одна из воспитательниц. Так прошло несколько часов мучений, болевого шока и биения в бреду. Мальчика нашли только под утро, лежащего в пропитанной кровью одежде, изморенного и плачущего. Он боялся не за себя, а за тех, кто уже попадались главному под руку, после чего продолжали молчать. Эти ребята получали не только физические травмы, но и психологические, к сожалению, на всю жизнь. А всему виной один гадкий человек и одна страшная ночь. Таким зверям ничего не будет, ведь их влияние может поставить на колени даже невинных людей. Вот и воспитатели даже не пытались лезть в детские разборки, а лишь молча помогали пострадавшим. Беднягу исцеляли общепринятыми методами полгода, после чего стали замечать непоправимое. Хрупкие, словно янтарный камень, детские косточки никак не могли срастись и снова прийти в действие. А живот поколотили пуще остального, из-за чего искривился кишечный тракт и почти вся еда была оттогрнута организмом обратно. В итоге, ребёнок сильно похудел, перестал расти и получать витамины; не бегал, не прыгал – лежал возле окна и наблюдал за игрищами своих друзей. А друзья ли это были? За всё время лечения те ни разу не наведались к нему, только стучали в окно и демонстрировали свои танцы, от чего становилось тоскливо на душе. Возможно, Тэхён никогда не сможет этого повторить, но вера в лучшее заставляла чувствовать обратное. Месяцами он не вставал и не видел разительных изменений во внешности, но когда с помощью всё же дошёл до зеркала – увидел нового человека. Щёки впали, румянец исчез из-за плохой циркуляции крови, яремная впадина бросалась в глаза своей выразительностью, как и обтянутые кожей ключицы, а все рёбра можно было пересчитать лишь коснувшись рукой бока. Волосы отрасли ниже лопаток, осыпаясь на плечи и белую рубашку чёрными нитями. Вид устрашающий, но мальчику хватает сил идти на поправку. Спустя несколько недель ему разрешили передвигаться по комнате и самому открывать окно, ведь было лето и никому не хотелось потом хоронить умершее от жары дитя. Вечером, наблюдая за стекающими каплями дождя по стеклу, в голову пришла одна дурацкая идея – сбежать. Он не думал о последствиях или препятствиях на пути, снимая оконные защелки, затем легко наступая на подоконник. К таким гибким движениям едва живое тельце пока не привыкло, но пути назад уже не было: впереди высокий забор, а за ним – свобода. Так думал сирота, у которого не было к кому идти и ради кого жить. Но необъяснимое желание выбраться поскорее брало верх и уже через пару минут нахождения под дождём Тэхёна прорвало на бег. Он бежал сломя голову куда глядели зарёванные глаза, куда рвалось да подсказывало сердце. Столько боли терпели его ноги, но ведь сколько возможностей ждёт его там, в неизвестном будущем! Его больше некому держать в клетке, некому бить, унижать, ругать, пичкать лекарствами. Всё потеряло смысл ещё тогда, когда он оказался на пороге этого старого безжизненного приюта. Смерть родителей от рук японских воинов стала слабым звеном, которое росло в теле и поедало сердце изнутри. Горе, боль, страдания, психические расстройства... После потери не осталось сил воспринимать окружающий мир. Но за столько времени, за все те месяцы бездействия, Тэхён наконец понял, что будь родители живы, они бы гордились сыном, который предпочитает свободу и защиту своих прав. И вот он добежал на своих ветхих ножках туда, где непременно оправдает ожидания мамы и папы – в монастырь для достопочтенных людей. Он обрёл волю и будет служить тётушке, заботиться о ней, работать, чтобы быть вольным творить своё будущее самостоятельно. Ведь мы сами меняем свою жизнь, главное – дать ранам затянуться.