Немного о жизни

Июнь в столице выдался прохладным и дождливым. Небо, обычно лазурно-голубое и высокое, посерело и опустилось под тяжестью сизых дождевых и грязно-синих грозовых облаков, то и дело угрюмо кружащих на горизонте или сбивающихся на одну половину небосклона в страхе перед проглянувшим на другой половине солнцем. Москва, встречая его пятничными вечерами на вокзале в костюме со слегка промокшими у пяток штанинами и строгим чёрным зонтом-тростью в руке, — или выглядывая его субботним утром в толпе пассажиров из-под купола насыщенно-алого складного зонтика, бросающего на его бледное от безвылазного сидения в кабинете лицо красноватый отсвет, ностальгически напоминающий Петербургу их отпускные закаты у моря, — Москва вскидывал с громким вздохом голову и делано пенял ему по дороге к выходу: «Опять ты привёз с собой дождь и лужи!» — но некоторое время спустя признавался, что такое лето ему всё же нравится больше, чем душное и жаркое. Пётр не мог с ним не согласиться — одеться чуть теплее проще, чем куда-нибудь себя деть в жарком мареве, витающем над раскалённым камнем и асфальтом и даже ночью вынуждающем их с Мишей держаться друг от друга подальше. Это воскресенье, впрочем, выдалось более погожим, чем вчерашний день: дождь перестал ещё в ночи, к утру заметно подсохло и распогодилось… К тому моменту, когда Петербург вынырнул из объятий сна, под окнами уже вовсю щебетали повеселевшие птицы, а в полосе между шторами, образованной приоткрывшейся от сквозняка балконной дверью, виднелось безоблачное небо. Москва, всю субботу пребывавший в состоянии не то ленивого оцепенения, не то преждевременно развившейся осенней хандры, ободрился вместе со своей природой и, заручившись консультативной помощью умной колонки, нажарил на завтрак сырников и соорудил к ним соус из греческого йогурта и бананового пюре. Выглядело и пахло это всё так аппетитно, что, хоть Пётр и не имел привычки завтракать, под кофе уговорил половину блюда за милую душу. После еды предсказуемо потянуло закурить. И довольно сильно — как-никак, время уже шло к полудню. Но делу, как известно, время… Собрав со стола остатки посуды и перенеся их к раковине, где Михаил уже начал отмывать тару, которую использовал для готовки, Пётр осведомился: — Помочь? — Да ладно, — небрежно отозвался Москва, отчищая остатки пюре с насадки брендера, — было б с чем помогать. Три тарелки и сковородка. — И вилки с соусником, — педантично добавил Петербург. — И вилки с соусником, — смиренно повторил Михаил. — А ещё миски, чашки и молочник с джезвой, — перечислил Пётр. Миша на мгновение замер. Потом повернул голову и, уставив на него пристальный взгляд, выдал одновременно и благожелательно, и внушительно: — Кыш. В переводе с московского это означало: «Не беспокойся, я сам всё сделаю, а ты иди отдыхай». Сочтя свой долг выполненным, Петербург подошёл в прихожей к вешалке, запустил руку в карман ветровки и, вынув сигаретную пачку, открыл её большим пальцем. Под картонной крышечкой не оказалось ровным счётом ничего. А ведь он был уверен, что одна сигарета у него ещё оставалась — настолько, что подошёл к дверям кухни, откуда лился яркий дневной свет, и заглянул в пачку ещё раз, чтобы убедиться, что ему не показалось в сумраке коридора. Коробочка упрямо пустовала. — Вот же, — буркнул он себе под нос. — Что? — спросил Москва, ополаскивая под струёй воды одну чашку и другой рукой одновременно ставя вторую вверх дном на коврик для посуды, чтобы обсохла. Пётр помедлил, решая, сказать ли просто: «Ничего», или ответить конкретнее. Заминка подстегнула в Мише любопытство; опустив рычажок смесителя, он, не дожидаясь ответа, скользнул в наступившей тишине в дверной проём. Петербург посмотрел на влажную ладонь, опустившуюся на дверной косяк, и перевёл взгляд на Михаила: — Ничего особенного. Сигареты кончились. Москва, вздохнув, прислонился к дверному наличнику плечом: — Тебе они сейчас необходимы? Едва различимо прозвучавший в его голосе нетерпеливый нажим недвусмысленно намекал, что Мише очень хотелось бы услышать «нет». Пётр шагнул к нему и легко поцеловал в чуть сжатые губы. — Я быстро. Москва, ни слова не ответив, отпрянул от стены и скрылся в дверном проёме. Снова зашумела вода. Стороннему наблюдателю его реакция могла показаться раздражённой; Петербург бы только посмеялся такой оценке — Миша даже глаза не закатил! А мог. И частенько это проделывал. Иногда ворча, что не будет выделять из федерального бюджета финансирование для его эко-проектов, если ему так нравится дышать дымом, но на обсуждениях неизменно выступая «за». Накинув ветровку, — не столько для тепла, а чтобы было чем прикрыть голову, если погода переменится так же резко, как вчера, и снова польёт ливень, — Пётр прихватил с собой ключи и, не дожидаясь лифта, сбежал с четвёртого этажа на первый по лестнице. Ближайший магазин располагался через дорогу, на углу большого многоподъездного дома, но он Петра интересовал мало — там продавался очень ограниченный ассортимент сигарет, к тому же весьма крепких. После длительного перерыва в середине прошлого века такие ему уже не нравились — вкусы его жителей изменились: курить стали на порядок меньше, да и к табаку охладели, всё больше захаживая в расплодившиеся, как грибы после дождя, вейп-шопы. Сам Петербург на разномастные никотиновые смеси с запахами фруктов и мяты смотрел без энтузиазма — слишком уж часто в его истории модные жидкости и порошки, считавшиеся безобидными и даже полезными, оказывались хуже яда, — но ему нравились кофейные сигареты. За ними нужно было идти в супермаркет в десяти минутах от дома. Не желая испытывать Мишино терпение, он прибавил шаг. Супермаркет располагался на перекрёстке с большим проспектом, и днём посетителей там было обычно немного — жители окрестных домов по большей части заходили после работы. Воскресенье, однако, стало исключением — у касс самообслуживания роились дети со сластями и взрослые с корзинками, перед кассами обыкновенными выстроились семейные пары с тележками и пожилые покупатели, не слишком дружащие с терминалами для электронной оплаты. Оценив загруженность касс, Петербург выбрал очередь из двух тележек, в каждой из которых лежало достаточно скромное количество продуктов. Встав за главой семейства, со смиренным упорством Сизифа толкующего вертящемуся рядом ребёнку, почему нельзя купить сразу два шоколадных батончика и чипсы, Пётр посмотрел на часы и досадливо прикусил губу: он потратил на дорогу и ходьбу по магазину уже пятнадцать минут. Прибавить ещё десять минут на путь обратно — двадцать пять. И ещё минимум десять-пятнадцать здесь, на кассе… Вернётся он в лучшем случае через сорок минут. Не очень-то быстро. Недовольно выдохнув через нос, он скользнул глазами по ближайшему прилавку, чтобы чем-то себя занять. Сбоку располагался отдел со свежими овощами и фруктами. На повёрнутой в сторону касс витрине высились горки с яблоками — кислыми зелёными, румяными красно-жёлтыми, гранатово-красными, — абрикосы, нектарины, клубника и, — Пётр задержал взгляд, — черешня. Помедлив, он развернулся к покупательнице, занявшей очередь за ним: — Извините, я отойду на минутку? Пожилая женщина благодушно кивнула — перед ними была ещё одна тележка, спешить было некуда. Петербург, подойдя к витрине, выбрал пластиковый лоток с самыми крупными и тёмными ягодами и придирчиво осмотрел его через прозрачные стенки со всех сторон на предмет помятостей и гнили. Черешня выглядела безупречно. Удовлетворившись увиденным, Пётр забрал лоток и вернулся в очередь. Домой он вернулся через сорок семь минут, из которых две понадобились, чтобы докурить перед урной сигарету, прежде чем ускориться всерьёз. Москва встречать его в коридор не вышел, красноречиво намекая, что недоволен, — но всё же не настолько, чтобы пойти высказать это в лицо. Петербург счёл, что его отсутствие ему, пожалуй, даже на руку — ну, кто преподносит ягоды в какой-то хрустящей пластиковой коробочке, да ещё немытые? Тщательно промыв черешню и переложив её в стеклянную миску, Пётр отправился на поиски. Москва нашёлся в гостиной с планшетом на коленях. Петербург даже глядя вверх ногами узнал приложение, в котором Михаил читал книги, — а по будням преимущественно слушал в дороге. По экрану ползла строка загрузки. Миша его всё-таки ждал — не стал игнорировать, делая вид, что не услышал шагов ещё в коридоре, а сразу поднял голову и обратил на него взор. — Привет, — сказал Пётр. Михаил, не спеша отвечать, перевёл взгляд на руку, которую он до поры держал за спиной. Петербург жестом фокусника вынул миску с черешнями. — Тебе просили передать. Из министерства извинений. Москва фыркнул. — Передай, что дача взятки — это подсудное дело. — А это не взятка, — возразил Пётр, подойдя ближе, — это от всей души. — Ну, если от всей… — хмыкнул Михаил и, подвинувшись, спросил: — Что так долго-то? — Так очередь! — усевшись рядом, отозвался Петербург и протянул ему миску. Москва загрёб в ладонь сразу несколько ягод и, отложив планшет на подлокотник дивана, рассовал черешню за черешки между пальцев. Пётр, наблюдая за ним, улыбнулся. Мишина привычка держать ягоды отчего-то всегда напоминала ему, как Москва возился со своими многочисленными перстнями, подбирая им подходящие перед балом-маскарадом в русском стиле. Сам он перестал унизывать пальцы каменьями, когда это вышло из моды, и до самой революции носил лишь один перстенёк с рубином — не самый красивый и не самый богатый в его коллекции, но самый дорогой его сердцу и стоящий всех остальных, вместе взятых и помноженных стократ. Это был перстень, который подарил Даниил Александрович, и который Миша носил, будучи мал, сначала на большом пальце, сжимая ладонь, чтоб случайно не потерять, а потом, взрослея, на указательном, среднем и наконец — безымянном, словно бы обручаясь с выросшим в его трудах молодым царством. После революции носить перстень ценою в целое состояние стало неуместным, и Москва сдал его на хранение в Оружейную палату. Место Даниилова подарка заняло скромное золотое кольцо, копия которого располагалась на пальце у Петра. Впрочем, времена-то давно другие. Почему бы не порадовать Мишу ещё одним? Загоревшись идеей, Петербург выбрал ягоду с черешком подлиннее и завязал тот так, чтобы получилось колечко с ягодой вместо камня. — Миш, — позвал он отвлёкшегося на планшет Москву. — М-м? — отозвался Михаил, оборачиваясь. Пётр протянул ему черешневый перстень. — Ба! — ахнул Москва. — Таких роскошных перстней мне ещё в жизни не дарили. И, прыснув, подставил мизинец под новое украшение.