Немного о жизни

Дождь, едва заметно накрапывающий на выходе из Московского вокзала, по мере приближения к дому полил стеной. Отвесные струи яростно забили в лобовое стекло. Санкт-Петербург, подавив досадливый вздох, сбавил скорость и сощурил глаза, вглядываясь вперёд через завесу засвеченных фарами капель, напоминающих модные в советское время дверные шторы из висюлек. Ассоциация только усугубила раздражение от неудобств. Ему те шторы никогда не нравились и он не понимал, что хорошего в том, чтобы нырять в комнату, всякий раз разводя руками длинные цепочки шумных, аляповатых пластиковых бусин, — вечно, к тому же, цеплявшихся за одежду и наручные часы. Чтобы отвлечься, он бросил взгляд на притихшего на соседнем сидении Москву: — Это ты мне ливень привёз? Михаил, очнувшись от задумчивости, фыркнул: — Своё, благоприобретенное! — Ну-ну, — хмыкнул Пётр. Ветер поменял направление, и дождевые капли забарабанили по стеклу и крыше так громко, что стало неприятно барабанным перепонкам. Петербург сбавил скорость снова, но недостаточно — автомобиль налетел на невидимый в непогоде лежачий полицейский. Кузов неприятно тряхнуло. — Твою ж!.. — прошипел он себе под нос, буквально ощущая, как кинетическая энергия сотрясает подвеску. Не хватало ещё разбить амортизаторы. Или рычаги. Сцепив зубы, Пётр пристально уставился на дорогу, чтобы не проглядеть очередное препятствие. Мгновение спустя он ощутил, что на бедро вкрадчиво опустилась рука. Замерла, едва коснувшись, — оценивая реакцию, — и легла вольготней, чуть обхватывая ногу пальцами. На душе потеплело. Улучив момент, Петербург перехватил руль одной рукой и мимолётно накрыл в знак благодарности Мишину ладонь своей.

***

— Так… — протянул Петербург, занося в комнату сложенную сушилку под мышкой и прижимая второй рукой к груди ворох одежды. Одежда норовила выпасть на пол, и он, остановившись на полпути, попросил, указывая на ту подбородком: — Возьми, пожалуйста. Москва поспешил забрать разбрёдшуюся стопку вещей. Пётр, избавившись от лишней ноши, стал устанавливать сушилку неподалёку от обогревателя, старательно разгоняющего холод, пока не заработало отопление. Михаил положил одежду на диван и, не рассматривая, принялся стягивать брюки. Место, где Петя обычно парковался, оказалось занято, а больше во дворе было не приткнуться — дурная погода гнала автомобилистов домой и поближе к парадной. Петербург предлагал высадить его с вещами, подъехав к самому козырьку, чтобы он располагался, пока сам Питер поищет на ближайших улочках парковочное место, но Москва не захотел. Припарковались в итоге на обочине через один дом и шли к себе, ютясь под одним зонтиком и стараясь не слишком из-под него вылезать, когда приходилось широко шагать, а то и прыгать через лужи. Петя, благородная душа, всё норовил закрыть куполом его с чемоданом, а он сам, чтобы меньше высовываться и сподвигать тем самым Питер джентльменствовать почём зря, шёл порой прямо через лужу и не пытался переступить чрезмерно сильный поток воды, стекающий из водостока. В результате намокли оба, но Михаил ни за что бы не променял этот поход на сухие ноги и Петю, одиноко скитающегося где-то под дождём. С брюками, однако, следовало расстаться как можно скорее. Штанины у него промокли почти до середины бедра и теперь неприятно холодили ноги, а влажная ткань, налипая, начинала раздражать кожу. Спустив их до колен, Михаил присел на край дивана и высвободил из сырого плена голени. Расправляя брюки, он поднял голову. Его взору открылись собранная сушилка и Петербург, который ухватился за края серо-голубого трикотажного свитера, от водяных разводов кажущегося на плечах и спине тёмно-синим, и стянул его через голову вместе с надетой под низ тонкой футболкой. Москва невольно засмотрелся на его грудь и подтянутый живот. Питер, перехватив взгляд, польщёно усмехнулся. — Давай сюда свои штаны. Михаил безропотно протянул брюки. Петя, прихватив их, повернулся к нему спиной, — совершенно замечательной, широкой спиной с красивым, по-античному атлетичным рельефом мышц, — и развесил их вещи на перекладинах. Потом подошёл к дивану и деловито поворошил домашнюю одежду: — Тут, по-моему, твои льняные были… — Вот, похоже, — Москва вытянул сложенную в квадрат вещь светло-кофейного оттенка и развернул. Та на поверку действительно оказалась лёгкими просторными брюками, которые он забыл у Пети в шкафу, кажется, ещё в июле, а потом передумал забирать. Петербург, удовлетворённо кивнув, расстегнул пряжку ремня. — Мне тоже что-нибудь найди. Михаил поворошил вещи и продемонстрировал чёрные спортивные штаны. Пётр одобрительно угукнул и, повесив на сушилку промокшие брюки, натянул спортивки. Москва меж тем поискал, нет ли среди одежды любимого Петиного бадлона, но нашёл только тёмно-серую футболку с оранжевым принтом: «Никакого вина, только осенний суп». Усмехнувшись, он вручил её Питеру и принялся искать верх себе. Рубашка под блейзером не намокла, но сидеть в ней весь вечер не хотелось. Пётр, усевшись сбоку, прильнул к его спине и выдернул из-под вещей просторную чёрную футболку. Футболку ему шутки ради подарил на день семьи Петергоф. Лаконичный принт гласил: «тупо лучший». — Сам, значит, не носишь, а мне даёшь? — обернувшись, фыркнул Михаил. Серые глаза напротив игриво блеснули. — Надпись вульгарная, конечно… — признал Петербург и, выдержав короткую паузу, мурлыкнул ему на ухо: — Но на тебе — прекрасно выражает моё мироощущение.